Клуб патриотов - Кристофер Райх

Франсискас чувствовал, как у него горят щеки. «Как это неправильно! — молча ругался он, не поднимая глаз, чтобы никто не увидел навернувшиеся слезы. — Неправильно!» Но когда злость немного утихла, он не мог объяснить, что именно неправильно и почему он так разволновался.

Полицейский архив теперь находился на другом этаже, но свет там по-прежнему был таким же ярким, а потолок таким же низким. За довольно высокой стойкой круглолицый усатый пуэрториканец с редеющими волосами читал журнал.

— Мэтти Л., я как ни приду, ты всегда на месте! — воскликнул Франсискас от двери.

— Господин Джонни Фран! Каким ветром занесло?

Мужчины обменялись теплым рукопожатием: до того как во время одного задержания Лопеса ранили в позвоночник, они двадцать лет проработали за соседними столами. Затем Лопес провел год в реабилитационном центре, а когда сам мэр в своей резиденции «Грейси Мэншен» вручил ему медаль «Пурпурный щит», он стал начальником полицейского архива. За глаза его дразнили: «Лопес Железная Хватка», потому что ходили слухи, будто в тот роковой день во время облавы он обронил пистолет.

— Мне бы тут одно нераскрытое дельце посмотреть, — сказал Франсискас. — Начало восьмидесятых.

— Начало восьмидесятых? Так оно уж мхом поросло.

— Двойное убийство в Олбани. Ты, наверное, помнишь.

— А убитые?

— Брэндон О'Нилл и Сэмуэл Шеперд.

— Взрыв в офисе «Гардиан»? — сразу же подхватил Лопес. — Кто ж забудет такое дело? Тогда весь штат гудел.

Лопес был прав: такое преступление держало в напряжении всю округу. Правда, в тот день Франсискас допрашивал подозреваемого серийного убийцу в соседнем штате и не следил за прямой трансляцией этого громкого дела по телевизору, в отличие от двадцати миллионов других ньюйоркцев. Поэтому, перед тем как отправиться в архив, он прочитал несколько статей об этом убийстве в «Таймс» и «Таймс юнион», местной газете, которая издавалась в Олбани. Вот как излагались там факты.

В 11 часов 36 минут 26 июля 1980 года в головном офисе компании «Гардиан Майкросистемс» в Олбани прозвучал мощный взрыв. Компания занималась производством компьютерных чипов и программного обеспечения. Взрывчатка находилась в двух дорожных чемоданах фирмы «Самсонит». Эксперты оценили мощность бомбы примерно в сто килограммов в тротиловом эквиваленте. Чемоданы были оставлены рядом с лабораториями научных исследований и опытно-конструкторских разработок на первом этаже. Бомбу привели в действие с помощью дистанционного управления. Полиция выяснила, что неделей ранее взрывчатые вещества похитили с одной из соседних строительных площадок. Нашлись два свидетеля, заявивших, что накануне видели, как недалеко от офиса «Гардиан» кружил подозрительный, взятый напрокат грузовик. Через местное агентство по сдаче грузового транспорта в прокат полиция вышла на Дэвида Бернстайна, уважаемого профессора юриспруденции, более известного как Ману Кью, представителя радикальной организации «Свободное общество», вообразившего себя революционером.

Когда офицеры полиции О'Нилл и Шеперд подходили к дому, чтобы допросить Бернстайна, загремели выстрелы. О'Нилла и Шеперда убили на месте. Вызвали спецназ, и после отказа Бернстайна сдаться дом взяли штурмом.

Вдруг через несколько недель всплыла новость о другом сбежавшем подозреваемом: на пистолете, из которого застрелили О'Нилла и Шеперда, полиция обнаружила отпечатки пальцев кого-то еще. Согласно рапорту, они принадлежали Бобби Стиллман — она же Восходящее Солнце, — известному члену «Свободного общества» и гражданской жене Бернстайна. Ее причастность к взрыву подтверждали свидетельские показания: ее видели в окрестностях строительной площадки, откуда украли динамит.

Но Франсискаса мало интересовали факты, изложенные в газетах. Хотелось выяснить, что накопали сыщики, расследовавшие эти убийства. Вряд ли в прессу могло просочиться что-то дельное.

— Почему ты назвал это дело нераскрытым? — спросил Лопес. — Парня, что убил полицейских, пристрелили тут же, на месте преступления. Его звали Бернстайн. Чокнутый был: называл себя Ману Кью. Я все помню, как сейчас. В него всадили сорок пуль. Еще в «Газете» была фотография.

Франсискас тоже вспомнил ту фотографию: труп напоминал кусок швейцарского сыра. Убийца полицейских ничего лучшего и не заслуживает.

— Видишь ли, был еще один подозреваемый, — произнес он. — Женщина, которой удалось сбежать.

— Нет, такую не помню. И она все еще бегает? — Лопес досадливо поморщился. — И никто за это время ее не поймал? Стыдно. Как зовут-то?

— Бобби Стиллман, и кличек у нее побольше, чем у этого чокнутого.

— Подожди минут пять, ладно? — Лопес прошел вдоль стойки, похлопывая по ней рукой. — Я сейчас принесу дело. Оригинал в Олбани, но у нас есть сокращенный вариант.

Франсискас устроился в кресле в уголке для посетителей. На журнальном столике лежало несколько журналов. Полистав старый «Ньюсуик», он включил телевизор. Показывали «Взгляд». Пятеро теток рассуждали о том, почему они ни с кем не желают спать. Ребята в участке смотрели это шоу каждый день. Не так уж глупо, решил Франсискас, глядя на экран. Полицейским совсем не хочется сидеть уткнувшись в телевизор и снова и снова смотреть сериал «Полиция Нью-Йорка». Этого дерьма им и в жизни хватает.

Через несколько минут он удивленно посмотрел на часы: Лопес что-то долго не возвращается. У Франсискаса были золотые часы «Бьюлова» на ремешке из искусственной крокодиловой кожи — их ему подарили на тридцать лет службы. На циферблате — эмблема Департамента нью-йоркской полиции. Франсискас постучал пальцем по стеклу, словно проверяя, идут ли они. Однажды он подсчитал, что провел в ожидании, находясь на наблюдательном посту, более двух тысяч часов.

Как будто только вчера он выпустился из Академии и получил свое первое назначение в отряд тактического реагирования — подавлять беспорядки, усмирять демонстрантов, сидячие забастовки и все такое. Шел 1969 год, и мир сходил с ума — Вьетнам, эмансипация, сексуальная революция. Все кричали: «Наркотики, секс — бери от жизни все и отваливай!» Молодые люди мечтали стать кем угодно, но только не разгоняющим демонстрации монстром в синей форме. Но Франсискас пошел в полицию и так с тех пор в ней и остался. Без вопросов. Без жалоб. И всегда считал эту службу большой для себя честью.

Второй раз за последний час его щеки горели, и волна жара снова прилила к затылку. Он посмотрел на экран, чтобы успокоиться, но лицо Барбары Уолтерс так расплылось перед глазами, что даже очередная подтяжка тут бы не помогла. Франсискас отвел взгляд и потер переносицу. Второй раз за день у него что-то творится со зрением. Да что же с ним происходит? Выудив из кармана носовой платок, он высморкался.

Откуда-то из-за стеллажей до него донеслись возбужденные голоса, явно о чем-то спорящие, и через минуту показался Мэтти Лопес.

— Ума не приложу, каким образом, но дело исчезло, — произнес он.

Франсискас поднялся и подошел к стойке.