Головоломка - Франк Тилье

Илан и Моки прошли по коридору, несколько раз свернули и оказались перед решеткой, за которой были лестницы: одна вела на следующий этаж, другая – вниз, во тьму. «Возможно, там находится больничный морг», – подумал Илан.

Моки достал из кармана ключ и вставил его в замочную скважину.

– Я понял их систему заданий и ключей, – сказал он, открывая дверь. – Мы будем передвигаться по клинике в разных направлениях, пока не окажемся в одной общей точке, где спрятан последний ключ, открывающий доступ к деньгам.

Он пропустил Илана вперед, и они начали подниматься по совершенно темной лестнице.

– Закрываешь за собой решетку – и другие не могут пройти тем же путем. Очень изобретательно.

Илан указал на камеру:

– Ты понимаешь, что Гадес сейчас за нами наблюдает?

– И что с того? Он ведь сказал, что после 19:00 нельзя продолжать игру, но ходить по зданию разрешается до тех пор, пока не погаснет свет, так что правил мы не нарушаем.

Лестничный пролет скручивался тугой спиралью, разделенной площадкой с окном. Бежевые решетки двухметровой высоты исключали любую попытку самоубийства.

– Я с самого начала задаю себе один вопрос, – сказал Моки. – Почему на стенах этой клиники нет граффити? Ну да, мы в горах, но скваттеры[22]и любители острых ощущений проникают в самые заброшенные места. Для некоторых это своего рода спорт. Сюда явно никто не заглядывал, оборудование, инструменты и приборы не украли, а они стоят денег.

Они добрались до второго этажа, и путь им преградила очередная решетка.

– Гадес говорил, что здесь часто снимают кино, – напомнил Илан. – По-моему, это полная туфта.

– С чего ты взял?

– Да с того, что клиника, где давно никого не лечат, явно находится под наблюдением.

– Ты упоминал ЦРУ и «промывание мозгов». Давай, просвети меня поподробней.

Моки с трудом отдышался – сердце у него заплыло жиром, как свиной окорок, и марш-бросок вверх по лестнице отнял много сил.

– В пятидесятых годах существовал совершенно секретный проект под названием «МК-ультра». ЦРУ при поддержке исследовательских институтов проводило эксперименты по управлению памятью и сознанием. Это был период холодной войны, стороны шпионили друг за другом, промывку мозгов и перевербовку использовали оба лагеря… Агенты ЦРУ применяли разные методики, в том числе электрошоковые процедуры, накачивали людей галлюциногенными препаратами типа ЛСД – их иногда тайно добавляли в пищу, внушали ложные воспоминания, стирали подлинные.

– Хочешь сказать, такое практиковали и во Франции?

– Похоже на то. Летом тысяча девятьсот пятьдесят первого в стране имела место серия пищевых отравлений так называемым про́клятым хлебом, больше всего случаев было зарегистрировано в Пон-Сент-Эспри[23]. Ходили слухи, что ЦРУ распылило ЛСД над засеянными полями.

Он помолчал, нацелил указательный палец на левый лестничный пролет и продолжил:

– Туда путь закрыт, в «крылья» летучей мыши нам не проникнуть, все заперто. Когда я покажу тебе, что нашел, ты убедишься, что ЦРУ и пятидесятые вовсе не остались в прошлом, как многие думают.

Они миновали примитивную парикмахерскую, прошли через открытую проржавевшую решетку, заметив висящую в углу камеру. Гадес упоминал о шестидесяти четырех следящих устройствах, установленных в разных частях здания. «Если здесь есть командный пункт, – подумал Илан, – там должны быть экраны во всю стену».

– Видишь, в каком состоянии эта решетка? – спросил Моки. – Явно давно тут стоит, скорее всего, с самого начала. На этом этаже, которого вообще нет на карте, только кабинеты, куда более просторные, чем внизу. Скорее всего, здесь располагалась дирекция. Клиника огромная, как город, нужны были мэр и собственная полиция, чтобы управлять толпой психов.

В стертый пыльный линолеум коридора были в буквальном смысле слова втоптаны мятые почерневшие обрывки бумаги. Двери некоторых комнат были сорваны с петель, другие кто-то запер на ключ.

– Кстати, этот уровень называется «Паутинная оболочка», я сам видел табличку, – сказал Моки, заводя Илана в одну из комнат.

– «Твердовая мозговая оболочка» на первом, «Паутинная» на втором… Забавно… Так называются мозговые оболочки: первая – наиболее поверхностная, вторая – средняя…[24]

– Тот, кто придумал названия, был тот еще шутник…

В помещении царил хаос, как будто кто-то намеренно устроил погром: металлические стеллажи были опрокинуты, дверцы шкафов распахнуты, ящики выброшены на пол, в углу стоял старый восьмимиллиметровый проектор, вокруг валялись расколотые бобины. Зарешеченное окно смотрело в ночь.

– Я обшарил много комнат в поисках черных лебедей, – сообщил Моки.

– Нашел?

– Одного, зато наткнулся на любопытный след.

Он направился к проржавевшему шкафу со множеством пустых ящиков.

– Думаю, сюда складывали папки, аудио- и видеозаписи бесед с пациентами. Пленок нет. Шкаф был привинчен к стене, но мне удалось его оторвать, и я нашел вот это. – Моки кивнул на обгоревшую картонную папку с бумагами. – Ничего не стал трогать, чтобы камера меня не засекла.

Он наклонился, поднял с пола стопку подпорченных, покоробившихся от сырости страниц и протянул одну из них Илану, кивком указав на штамп лечебного заведения. Вся нижняя часть листка сгорела.

– «Сван-сонг», семнадцатое марта, одиннадцать лет назад.

Илан нахмурился.

– Протокол «Мемнод». Дело К. Ж. Лоррен.

– Да, протокол… Взгляни на заголовок на обороте.

Илан открыл папку.

– К сведению министра обороны.

Полустертая подпись. Нечитаемые фамилии.

Моки закрыл дверь и сказал, понизив голос:

– Камер тут нет, я проверил. Итак, друг мой, Министерство обороны. Здесь, в горах, среди психов. Что думаешь?