Грешница - Тесс Герритсен

— Насколько серьезны у нее травмы?

— Я ее не видела. По последним данным, полученным из госпиталя Святого Франциска, она находится в хирургическом отделении. У нее множественные травмы черепа и кровоизлияние в мозг.

— Как и у этой жертвы.

— Да. Как у Камиллы. — В голосе Риццоли вновь зазвучала злость.

Маура поднялась, дрожа от холода. Брюки пропитались студеной водой, и теперь ее икры словно были закованы в ледяной панцирь. По телефону ей сообщили, что место преступления находится в помещении, поэтому шарф и теплые перчатки она оставила в машине. Но в этом неотапливаемом зале было едва ли теплее, чем на стылом монастырском дворе. Она сунула руки в карманы пальто, удивляясь тому, как Риццоли, тоже без шарфа и теплых перчаток, умудрилась так долго проторчать в этой холодной часовне. Казалось, Риццоли согревает ярость, и, хотя ее губы уже посинели, она явно не торопилась перебраться в тепло.

— Почему здесь так холодно? — спросила Маура. — Не представляю, как можно служить здесь мессу.

— А ее здесь и не служат. Эта часть здания никогда не используется зимой — обогревать слишком дорого. К тому же монахинь здесь осталось совсем мало. На службу они ходят в маленькую приходскую церковь.

Маура вспомнила трех пожилых монахинь, которых видела в окне. Они, как слабые язычки пламени, готовились угаснуть одна за другой.

— Если эта церковь не используется, — сказала она, — тогда что здесь делали жертвы?

Риццоли тяжело вздохнула, и вырвавшееся из ее рта облако пара придало ей сходство с огнедышащим драконом.

— Никто не знает. Мать-настоятельница говорит, что в последний раз видела Урсулу и Камиллу на молитве накануне вечером, около девяти. Когда они не появились на утренней молитве, сестры пошли их искать. Они не ожидали найти их здесь.

— Эти удары по голове… Похоже, они были нанесены в приступе безумной ярости.

— Но посмотрите на ее лицо, — заметила Риццоли, указывая на Камиллу. — Он не бил ее в лицо. Как будто щадил. И это наводит на мысль о том, что убийцей руководил не личный мотив. Он обрушил свою ярость не на нее конкретно, а на то, что она собой олицетворяет.

— Превосходство? — предположила Маура. — Сила?

— Забавно. Я бы предположила нечто, связанное с верой, надеждой, милосердием.

— Просто я училась в католической школе.

— Вы? — Риццоли фыркнула. — Никогда бы не подумала.

Маура вдохнула прохладный воздух и взглянула на распятие, вспоминая годы учебы в академии Святых мучеников младенцев. Суровые наказания, которые придумывала сестра Магдалена, преподававшая историю. Ее пытки были не физическими, а моральными и применялись исключительно к тем девочкам, которые, по мнению монахини, обладали излишней самоуверенностью. Лучшими друзьями четырнадцатилетней Мауры были не люди, а книги. Она легко справлялась со школьными заданиями и очень гордилась этим. Именно поэтому сестра Магдалена относилась к ней с особым пристрастием. Чрезмерную гордыню для блага самой же Мауры она пыталась подавлять унижением. Вызывая Мауру к доске, сестра Магдалена изощрялась, как могла. Высмеивала ее перед всем классом, писала язвительные замечания на полях ее безукоризненных работ, громко вздыхала всякий раз, когда девочка поднимала руку, чтобы задать вопрос. В конце концов Маура покорилась и замкнулась в себе.

— Они всегда наводили на меня ужас, — сказала Маура. — Монахини.

— А я и не думала, что вас можно чем-то запугать, доктор.

— Я многого боюсь…

Риццоли рассмеялась.

— Но только не трупов, верно?

— В мире есть вещи пострашнее трупов.

Они оставили тело Камиллы на холодном каменном ложе и двинулись к залитому кровью пятачку возле двери, где ранее обнаружили Урсулу, еще живую. Фотограф закончил съемку и ушел; в часовне остались только Маура и Риццоли — две одинокие женщины. Их голоса эхом разносились под сводами храма. Маура всегда считала церковь священной обителью, где даже душа неверующего найдет утешение. Но сейчас ей было неуютно в этом мрачном месте, где недавно прошлась презревшая святыни Смерть.

— Вот здесь нашли сестру Урсулу, — сказала Риццоли. — Она лежала головой к алтарю, ногами к двери.

Как будто пала ниц перед распятием.

— Этот мерзавец — просто животное, — произнесла Риццоли, злые слова отскакивали от ее губ, словно кусочки льда. — Вот с кем мы имеем дело. Он психопат. Или чертов обколотый нарик, который пытался что-то украсть.

— Мы даже не знаем, был ли это мужчина.

Риццоли махнула рукой в сторону трупа сестры Камиллы.

— Думаете, такое могла сделать женщина?

— Женщина может ударить молотком. Размозжить череп.

— Мы нашли след ботинка. Вон там, в проходе. Большого размера, похож на мужской.

— Его не мог оставить кто-то из медиков «скорой»?

— Нет, их следы вот здесь, у самой двери. А тот, в проходе, совсем другой. Это его след.

Подул ветер, и задрожали стекла в окнах, а дверь заскрипела, словно кто-то невидимый отчаянно рвался внутрь. У Риццоли не только губы, но и лицо приобрело синюшный оттенок, но она не пыталась укрыться от холода. В этом была вся Риццоли — слишком упрямая, чтобы капитулировать. Расписаться в собственном бессилии.

Маура посмотрела под ноги, на каменный пол, где еще недавно лежала сестра Урсула, и внутренне согласилась с Риццоли, предположившей, что такое мог сотворить лишь психически больной. В этих кровавых пятнах она видела признаки безумия. Как и в ударах, размозживших череп сестры Камиллы. Это было или безумие, или Зло.

Ледяной холод сковал ее спину. Она выпрямилась и, дрожа, уставилась на распятие.

— Мне холодно, — сказала она. — Нельзя ли где-нибудь погреться, выпить чашку кофе?

— Вы закончили работу?

— Я увидела все, что мне нужно. Остальное покажет вскрытие.