Ихор - Роман Игнатьев

Внутри жилища пахло чем-то печеным и сладким: Полина состряпала печенье со смородиновым вареньем. Разлила душистый чай, усадила Фому на диван и приготовилась слушать страшную историю. Но Фома не знал, с чего зачинать рассказ; вынул ветхий фолиант из рюкзака и протянул Полине:

– На замусоленных страницах почти вся жизнь этого людоеда. Он вел дневник. Прихватил книжечку с собой.

– Ваще, блин! – изумилась Полина и, приняв дар, начала листать, но страницы слиплись, и приходилось не слишком торопиться, чтобы их не разорвать. – Он сам тебе отдал? Просто так?

– Скажу, что он не возражал. Странно все вышло. – Фома ждал, когда восторг Полины пройдет, ведь почерк барона был не наспех читаемым, придется в каракулях покопаться. Наконец она захлопнула фолиант и отложила его с суровым видом. – Дошло?

– Что с ним? Он умер? Ты обокрал труп?

– Переживаешь, что ли, за него?

– Отвечай!

Объяснить парой фраз не получалось, Полина перебивала и уточняла, срываясь на мат и слезы. Когда эпизод с волками, замерзшим Володиным трупом и черной кровью был окончен, она надолго примолкла.

– У меня есть посмертная фотография, – сказал Фома и показал Полине скособоченного на снегу барона. Она вытерла слезы и подлила чаю.

– Как ты не испугался пойти к нему в одиночку? – спросила Полина. Фома умолчал, что за день до экзекуции он самолично угрожал дальнобойщику расправиться с его семьей, вынуждая прийти на костер и стать наживкой для мангыса. Фома добавил в рассказ Володю из ниоткуда, будто злодеи охотились на дичь, но переключились на человека.

– Ну, во имя правды, – куце оправдался Фома.

– Правдолюб нашелся, – огрызнулась Полина. – Так и скажи, что обдолбался и ломанулся в лес. И в лапы к этим ублюдкам попал не просто так, а нарвался. Я ж права?

– Ни фига подобного! – рубанул Фома. – Ваше величество хотел обрадовать, найти утырка и всадить ему кол в жопу! А королевская особа недовольна. Извините уж, что без ленточки и парада!

– Кровь, значит?

– Что – кровь?

– Кому переливали кровь этого барона, того он дитем и звал? Правильно?

Фома дал кивок.

– Но мне ничью кровь никогда не переливали, почему я-то дитя?

– Хрен его разберешь – чокнутый!

Фома умолчал про мемуары Хариты. Полине он выдал про Даурию и мясника Зипайло, обрекшего барона на голодные муки в подземелье, про монгольского шамана.

– Герой, что ли? – чуть улыбнувшись, спросила Полина и подсела к Фоме. – Ну, раздевайся, рыцарь, получай награду.

– Дразнишь?

– Чуть-чуть. – Полина сняла верх Фомы, целовала в шею и ниже, пока не добралась до его джинсов. Расстегнула молнию и, достав член, облизала. – Дразню, еще как. Нравится? Не отвечай – молчи.

Она сняла очки, чтобы не мешали, и взялась за Фому всерьез; грудь его налилась тяжестью желания, он больше не сдерживался и кончил. Полина вытерла губы и сплюнула; пошла в ванную и вернулась обнаженной. Скоро сумрак наполнился вскриками и вздохами, а затем Полина крикнула от боли – Фома вошел в раж.

– Легче, представь, что я Света. Мы похожи? Наши тела почти одно и то же?

Фома шептал, чтобы она перестала сравнивать, но Полина не унималась.

– Моя сестренка умела так? А вот так? – И Полина рычала, потея и захлебываясь слюной. Фома опорожнился опять. – Мы не предохраняемся, мой рыцарь. Есть у тебя ВИЧ? Лучше скажи сразу, иначе я сама убью тебя. Гонорея, сифилис, коклюш? Нет? Даешь слово? А если твое семя зародит во мне жизнь? Представь, будет маленький бесенок!

Фома оттолкнул ее и ушел в ванную комнату. Полина увязалась следом и обняла его, настырно возбуждала. «Хватит, прошу», – умолял он. «Представь, что трахаешь Свету. Просто включи фантазию», – говорила она, и Фома снова воспрянул, пусть его трясло и прошибало потом. Он поставил ее там же, в ванной, и смотрел на корчащееся в болезненном удовольствии зеркальное отражение, на гримасы ликующего наслаждения, на маску победного злорадства и вгонял грубее, чтобы причинить больше боли, но уже понимал, что все бесполезно, – он проиграл.

Его разбудил запах кофе; Полины в постели не оказалось, но вот она вошла в халатике и с мокрыми после душа волосами. Принесла на подносе вместе с терпким бодрящим напитком вчерашнее печенье. Полина сияла и грустила одновременно. Поцеловала его в губы и ущипнула: «Вчера ты больно сжал мою задницу. Теперь синяк. Больше так не делай». Фома отмолчался и приступил к завтраку. Полина мешкала, но все же сдалась и сообщила:

– Прикинь, Игорь фон Крейт – мой дед. – Она молчаливо ждала его реакции, но не выдержала и добавила: – А старая карга из пансионата – моя бабка.

– Хера се, – подавился печеньем Фома. – Откуда?

– Встала пораньше и полистала дневник. У него записи про все: детство, юность, передряги на войне и в Гражданскую. И про наше время. Он упоминает дочку – мою мать. Они с Ритой приехали в Костугай после матери, обосновались, но предпочли скрыть от внуков родство.

– Почему?

– Из-за деда. Он же обезумел! Несмотря на обряд Октая – это монгол, – Игорь фон Крейт все равно жестил дай боже! Кукушка съезжала, он принимался убивать и скакать голышом по лесу. Я порылась в электронных архивах костугайских газет – все сходится! – Полина говорила страшные вещи, но возбуждение украшало ее и придавало румянец лицу и сияние глазам. – В девяностые, например, помимо братков лютовал и мой дед. Ха-ха. Трупы находили чуть ли не каждую неделю, как сейчас типа. Ты уверен, что наш маньяк не Крейт?

– Убийства повторились в последние несколько дней, верно? Ну тык я был с Крейтом, так что алиби, – ответил Фома.

– Логично. В нулевые Харита выдумала пансионат. Через третьих лиц спонсировала открытие – нашла людей, помещение, директора. Бабка с дедкой нехило так сколотили деньжат за сто лет! Блин, где они только не бывали! Стоп, отвлеклась. Как быть-то? Харита жива, она в пансионате. Кстати, ты писал ее мемуары. Почему старуха выбрала именно тебя?

– Правда не знаю, – пожал плечами Фома. – И прости, что кокнул твоего деда.

Полина засмеялась, но внезапно скуксилась; ее настроение менялось, как счет в теннисном матче: партия могла длиться бесконечно или закончиться сию минуту.

– Про сестру Иру ничего не понятно, – сказала Полина. – Вроде умерла от рака, а вроде и нет. Крейт как-то мутно о