Гротеск - Нацуо Кирино

— Какие еще слухи?

Кидзима покривился и отвел взгляд. Маска отвращения, которая была на его лице, не шла ему — он был слишком добр по натуре. На секунду за этой маской мелькнул другой человек, совершенно незнакомый, чувственно-сексуальный. Он показался мне очень привлекательным.

— Я слышал, что ты спишь с нашими учениками и берешь за это деньги. Если это правда, тебя исключат из школы. Перед тем как разбираться с этим делом, я решил поговорить с тобой. Это неправда, надеюсь?

Я не знала, что ответить. Если все отрицать, вполне возможно, что в школе меня оставят. Но я уже по горло была сыта и группой поддержки, и всем нашим классом.

— Это правда. Никто меня не заставляет, мне это нравится. Еще и подзаработать можно. И что в этом такого?

Кидзима покраснел как рак и весь затрясся:

— Как это — что такого? А твоя душа?! Какая грязь! Разве так можно?

— Душа… Что ей сделается от проституции?

Услышав это слово, Кидзима окончательно вышел из себя. Голос его дрожал.

— Ты просто не замечаешь, что творится с душой!

— А вы, когда брали по пятьдесят тысяч за пару часов репетиторства, а потом всей семьей прокатились на Гавайи, о душе не думали? Это разве не позор, не пятно на ваше семейство?

Кидзима в изумлении уставился на меня. Откуда я могла это знать?

— Это действительно позор, но душа моя чиста.

— Почему же?

— Потому что это вознаграждение за труд. Я работал, тратил силы. Но я не торговал своим телом! Этого нельзя делать! Ни в коем случае! Ты родилась женщиной. Не выбирала этого, ничего для этого не делала. Просто родилась, и родилась красивой. Жить, пользуясь своей красотой, — значит губить свою душу!

— А я и не пользуюсь. Подрабатываю, как и вы.

— Ты не о том говоришь. То, чем ты занимаешься, глубоко ранит людей, тебя любящих. И они перестают тебя любить. Они не могут тебя любить.

Новая мысль. Мое тело принадлежит мне и никому другому. С какой стати человек, который меня любит, должен распоряжаться моим телом? Если любовь лишает свободы, без нее обойдемся.

— Не нуждаюсь я ни в чьей любви.

— Как можно говорить такие вещи?! Что ты за человек?!

Кидзима раздраженно посмотрел на испачканные мелом пальцы. Между бровями у него залегла глубокая морщина, приглаженные волосы растрепались, прядь упала на лоб.

Меня поразило, что Кидзима не желал моего тела. Похоже, ему хотелось понять, что у меня внутри. Он первый пожелал в этом разобраться, заглянуть в мое сердце, закрытое для всех.

— А вы не хотите меня купить?

Кидзима не отвечал. Наконец, подняв на меня взгляд, сказал просто:

— Нет. Я учитель, а ты ученица.

«Зачем же тогда ты, зная, что я такая тупая, взял меня в эту школу?» Я уже открыла рот, чтобы задать этот вопрос, и тут меня осенило. Этот человек хотел узнать то, чем до него никто не интересовался. Ни Карл, ни Джонсон. Внутренний мир стоявшей перед ним куклы.

Сердце мое на секунду остановилось: Кидзима меня любит. Я была тронута, взволнована. Но волнение — это не желание. Без желания я не существую. А если так, какой смысл заглядывать в будущее?

— Если вы меня не покупаете, вы мне тоже не нужны.

В один миг с лица Кидзимы сошли все краски.

— И потом, ваш сын… он у меня сутенером. Знаете об этом?

После долгого молчания Кидзима промолвил с тяжелым вздохом:

— Я не знал. Прости.

Он поклонился и зашагал к школьному зданию. Глядя ему в спину, я поняла, что теперь Кидзима может подвести под исключение и меня, и своего сына. Джонсону об этом я не сказала.

В мае, когда уже шли занятия в выпускном классе,[22]выходя из школьных ворот, я встретила младшего Кидзиму. Он сидел за рулем черного «пежо». Из-под его расстегнутого темно-синего форменного блейзера виднелась ярко-красная шелковая рубашка. На шее золотая цепь. Все это было куплено на деньги, которые я ему заработала. День рождения у Кидзимы был в апреле, он только что получил водительские права.

— Юрико! Давай сюда!

Я уселась с ним рядом в тесную машину.

Расходившиеся после уроков по домам девчонки с завистью поглядывали на нас. Дело было не в «пежо» и не в Кидзиме — они завидовали тому, что мы с Кидзимой умудрялись находить удовольствия как в школе, так и за ее пределами. И первой среди завистниц была та самая Кадзуэ Сато.

Закипая от злости, Кидзима закурил сигарету и, выпустив изо рта дым, спросил:

— Ты чего моему папаше наплела? Сучара! Теперь нас запросто могут из школы попереть. Педсовет собирают на выходных. Отец вчера вечером сказал.

— Он тоже увольняться собрался?

— Кто его знает? Может, и собрался. — Кидзима, скривившись, отвернулся. Прямо как отец. — А ты что дальше делать будешь?

— В модели могу записаться. Приходил тут парень из агентства, оставил визитку. Или в проститутки.

— Меня возьмешь к себе прицепом?

Я кивнула, глядя на обходивших «пежо» девчонок. Одна обернулась и посмотрела на меня.

Сестра!

«Дебилка! — прочитала я по ее беззвучно шевельнувшимся губам. — Дебилка! Дебилка! Дебилка!»

Ни с того ни с сего Джонсон навалился на меня и стал душить.

— Прекрати! — прохрипела я, пытаясь освободиться от тяжести.

Крепко прижав мои руки и ноги к кровати, он прокричал в самое ухо:

— Профессор Кидзима любит Юрико!

— Не знаю… Может быть.

— Надо быть сумасшедшим, чтобы связаться с такой, как ты. Полным кретином.

— Да. Но мы уходим из школы.

— Какого черта? — Джонсон ослабил хватку.

— Все открылось. Теперь нас наверняка выгонят из школы — и меня, и его сына. Кидзима-сэнсэй тоже подаст в отставку, я думаю.

— А ты не думаешь, что ты нас позоришь — меня и Масами?!

Джонсон побагровел. И не только из-за выпитого бурбона. Он был в ярости. Но мне было все равно — пусть делает что хочет. Хоть убивает. Ну чего им всем от меня нужно? Моего тела мало? Обязательно надо в душу лезть. Джонсон был явно не в себе. Бутылка с бурбоном опрокинулась, жидкость пятном разлилась по простыне и стала впитываться в матрас.

«Теперь от Масами достанется», — подумала я и схватила бутылку, но она выскользнула из руки и с громким стуком упала на пол.

Джонсон вставил, шепча мне на ухо:

— Пустая бессердечная блядь! Дешевка! Ты меня достала!