Кто прислал мне письмо? - Люси Доусон

Три месяца спустя

Я сижу в полном молчании, на столе передо мной – нетронутая чашка кофе, а Клодин изо всех сил пытается сдержать слезы.

– Извини! – порывисто произносит она.

Клодин так сильно похудела, что я едва узнала ее, когда она открыла мне дверь. Волосы у нее зачесаны назад, а на лице – никакой косметики. Она сидит у окна своей просторной и светлой парижской квартиры, и каждую черточку и морщинку ее уставшего лица освещает безжалостное летнее солнце.

– Прошу тебя, не надо извиняться, – тихо говорю я.

Она меня не слышит.

– Вчера исполнилось ровно девяносто дней. Как вообще это возможно? Что он им говорит о том, где я – ведь они станут обо мне расспрашивать. – Ее голос срывается. – Я знаю, что станут, и меня там нет! А я всегда находилась рядом! Когда Изабель была маленькой и пошла в школу, она каждый раз, плача, прижималась ко мне, если я уходила, и ее буквально отрывали от меня. Я чувствовала, как Изабель цеплялась ручонками за мое пальто, но все равно уходила. А потом она каждый день твердила: «Ты всегда приходишь и забираешь меня, мамочка», – словно только это помогало ей держаться. А я… – Клодин замолкает, борясь с новой волной слез. – Я отвечала: «Я всегда прихожу и забираю тебя». – Она закрывает глаза, и лицо ее искажается от боли. – А что она подумает теперь? Это меня просто убивает.

Я привстаю, чтобы обнять ее, но Клодин продолжает говорить, и я смущенно усаживаюсь обратно на место.

– Я знаю, что винить мне нужно только себя. Больше никого. Я постоянно спрашиваю себя: почему же я ему верила? Когда мы с ним формально разошлись, я связала Марка оговоренными законом ограничениями относительно его общения с детьми. В этом мне помог Жюльен. Я этого не отрицаю, но причиной явились мои опасения насчет того, что́ Марк может натворить. В тот период он был очень неуравновешен и злился на меня. Я не хотела, чтобы Марк вывозил детей за пределы Франции. Вскоре он встретил тебя, и, похоже, все начало успокаиваться. – Клодин тянется за носовым платком. – Я переживала, когда он впервые сказал, что хочет, чтобы дети отправились в Англию. Но согласилась на это при условии, что отвезу их туда я, оставлю у себя паспорта детей и побуду в Лондоне, пока они гостят у тебя, а после снова заберу домой. Ты это знала?

– Нет, – отвечаю я. – Марк ни разу не обмолвился мне о том, что ты жила в гостинице неподалеку все время, пока дети находились с нами. После их отъезда он пропадал на долгие часы. Я думала, что Марк отвозил их к тебе сюда.

На ее лице нет ни тени удивления.

– Когда он спросил меня, могут ли дети отправиться с вами на неделю в путешествие, мне было очень тяжело принять какое-то решение. Но вы собирались пожениться, и я почувствовала, что не могу отказать. Мне хотелось, чтобы ты и дети привязались друг к другу – разумеется, ради их блага. Показалось неправильным помешать этому, но когда ты позвонила в день своей свадьбы… – Клодин качает головой. – Я засомневалась, уж извини, но это так. Вот только Марк благополучно доставил детей обратно, и все было хорошо. Я переживала, когда он мне рассказал о произошедшем с тобой инциденте, и Марк вроде хотел лишь одного – чтобы все разрешилось к лучшему. На самом деле мы впервые за несколько лет нормально поговорили о том, каким образом обеспечить детям счастливое будущее с учетом происходящих перемен. Я успокоилась и ослабила бдительность. А Марк планировал вот это…

Клодин подходит к изящному письменному столу, стоящему в углу залитой солнцем комнаты, берет сложенный лист бумаги, возвращается и протягивает его мне.

– Я знала, что тебе захочется увидеть вот это. Бумага пришла два дня назад через поверенных Марка.