Железный доктор - Анатолий Эльснер

Я шагнул и нагнулся к лицу трупа, но от страшного усилия, которое я сделал над собой, мне показалось, что моя поясница сломилась, как палка. Запах разлагающегося трупа пахнул мне в лицо, как из-под раскрывшейся крышки гроба — знакомый запах и нисколько не страшный мне, и я смотрел в лицо с удивлением и радостью победителя: передо мной было обыкновенное лицо трупа.

«Воля — бог, и он во мне, следовательно, я — бог, расторгнувший цепи чувств. Разрушать жизни, согласно начертаниям холодного ума — таков мой план — и жить удовольствием сознания, что я один стою выше своей человеческой природы».

Мысли эти возносили меня, как на крыльях. Воображению моему представились огромные толпы мертвецов — жертвы будущих разрушений, и постепенно меня снова стал охватывать испуг пред самим собой. Мне стало казаться, что нас два, и вот мой двойник Кандинский начал обрисовываться в страшных чертах небывалого убийцы и я снова ужаснулся. Я понял, что во мне было нечто слабое, человеческое, мешающее мне осуществить свой страшный идеал.

Я ужасался все более и более по мере того, как в воображении моем все ярче рисовался он — иллюзия моего ума — железный бесчувственный человек. Он и я не сливались воедино в моем воображении, а казалось мне, что я — слабый несчастный больной, а он — другое лицо — могучий, бесчувственный, стоящий одиноко среди человечества с умом, преисполненным бесстрашных идей, и с сердцем, веющим холодом; и вот он, одинокий среди людей, гордый и бесчувственный, намечает себе жертвы и методически, с холодной иронией, издевается над их желанием жить, незаметно перерезает какой-нибудь нерв в их больном организме и они умирают один за другим.

С этими картинами в уме своем я стоял долго, и ужас все более охватывал меня, и вдруг, в то время, когда умом моим овладевал он, в глубине завопил голос:

«Ты — сумасшедший. В твоем мозгу поселилось безумие…»

Я качнулся, точно меня кто ударил, вскрикнул и собственный голос мой, казалось, пробежал по всем нервам моего организма, и они завибрировали.

Вдруг какая-то длинная тень внезапно поползла по полу, на который были устремлены мои глаза. Я поднял голову и остался неподвижен, пораженный, как громом, с широко раскрытыми глазами, из которых, как мне казалось, лился ужас.

Передо мной стоял стройный, безукоризненно одетый господин с гордо поднятой головой, с лицом бледным, покрытым как будто тенью. От его нечеловечески гордого лица веяло холодом и бесчувственностью. Я смотрел на самого себя и холод пронизывал меня, точно за мной стоял еще кто-то и невидимо веял на меня крыльями. Из моих уст вырвался какой-то стон, в то время как глаза были устремлены на призрак.

— Ты — я!.. Правда ли это?

Злобная улыбка, точно лезвие бритвы, пробегала по его тонким губам и из глаз лился холод.

— Ты — галлюцинация. Я болен, но с ума не сошел и изгоняю тебя. Во мне есть воля, железная воля… Прочь, прочь!..

Точно буря сорвала меня с места: отчаяние подняло во мне безумную смелость и ярость, и я зашагал. Призрак удалялся от меня, как тень, и вдруг я почувствовал на себе чьи-то руки.

— Что с вами?

Передо мной стояли мои коллеги с недоумевающими, изумленными лицами, но ужас во мне был так велик, что я продолжал рассеянно смотреть, отвечая дико и странно.

— Он стоял здесь… вы не видели?.. Он — он!..

— Кто он? — послышался спокойный голос маленького доктора.

— Галлюцинация. Честное слово, я серьезно, господа. Человек какой-то… тень. Я его изгнал. На это надо иметь характер.

Мне казалось, что по лицам моих коллег пробежала отвратительная улыбка. Самолюбие мое было жестоко уязвлено и я гордо выпрямился.

— Как это странно все, — проговорил маленький, толстый доктор, с недоумением на меня глядя.

— Странно что?.. — воскликнул я резко, как бы бросая им вызов.

— На вас повлияла мертвая девушка, это ясно. Но вы, видимо, очень испуганы.

Я возразил на это что-то чрезвычайно гордо, и затем, совершенно овладев собой, начал приводить примеры галлюцинаций великих людей, посмеиваясь над ними и над собой и объясняя все подобные явления исключительно физиологическими расстройствами машины — мозга. В конце концов, овладев своими слушателями и почувствовав, что снова делаюсь прежним ультрареалистом, я с нервной веселостью рассказал какой-то анекдот, попрощался с ними и направился к двери.

В полумраке, где начинался темный коридор, стояла чья-то высокая фигура: я невольно остановился перед Гаратовым.

— Прелестно, — проговорил он.

— Что такое?

— Ваша речь, искусно сплетенная из цветов вашего злого остроумия — очаровательна, и вы восхищаетесь собой недаром: колоссальное самомнение.

— Послушайте Гаратов, ваша манера выходить передо мной точно из-под земли действует очень неприятно. Откуда вы явились, черт побери?!

— Да я же стоял здесь и видел из своего угла, как вы разговаривали с ним… А дама ваша — посмотрите, как она испотрошена…

Внезапно меня охватила дрожь; я схватил Гаратова за руку и повлек его в коридор с такой быстротой, точно меня уносила буря.

Спустя некоторое время Гаратов сидел у меня комнате, а я ходил нервной, быстрой походкой, вздрагивая минутами и посматривая на своего гостя с ненавистью и злобой.

— Вам никогда не удастся меня убедить, что видения и призраки не есть порождения известного состояния мыслей и нервов. Вне круга моего «я» ничего нет, абсолютно ничего — ни душ мертвецов, блуждающих в пространстве, ни призраков, ни двойников. Он не смел бы ко мне явиться, слышите ли — он, объективное он, не он — галлюцинация. На небе и на земле нет ничего нереального, и я настаиваю на этом… Никаких тайн… Слышите ли…

— Гм…

— Что?

— Ничего мы не знаем.

— Как это?

— Да так… вы же скептик, а верите в свои знания доктора медицины.

Эта простая фраза Гаратова произвела на меня странное действие: я испуганно расширил глаза и стал смотреть на моего отвратительного гостя.

— Вера, вера в свои знания, вера в знания, не само знание вас окрыляет и наполняет такой приятной гордостью. Крошечное знание, но здание воздвигается огромное из лучей фантазии самомнения — вот медицина. Вы не заметили, как увлеклись и стали верить. Отбросьте веру в знания и тогда подумайте: возможно, что тени и блуждают…

— Возможно!..

— Ваша дама, например…

— Дама!..

Из горла моего вырвался странный, болезненный хохот и, стараясь овладеть собой, я воскликнул:

— Чепуха!..

— Вы сами говорите: не чепуха.

— Я говорю?!..

— В вашем лице ужас: нечто породило в вас страх; возможно ли это?

Аргумент мне показался неотразимым и волнение меня охватило еще с большей силой. Я чувствовал, что теряю самое существенное, без чего я бы не мог жить — веру в свои знания, в свой ум, а без нее — чем я буду тогда? Передо мной уже обрисовался маленький, жалкий Кандинский, исшедший весь лабиринт заблуждений и заболевший человеконенавистничеством и манией убивать ни для кого не видимо больных, с раздвоившимся надвое «я».