Безжалостный - Дин Кунц

Он просит меня показать дорогу, и я веду его через открытую дверь в дом.

Переступив порог, в прихожей, помощник шерифа говорит: «Сынок? Кабби? Подожди минутку».

Я поворачиваюсь к нему, поднимаю голову. Его лицо переменилось, и не потому, что свет в доме ярче.

– Что не так? – спрашиваю я.

– Твоя обувь.

Мои кроссовки, скорее красные, чем белые, темные и влажные от крови. И на деревянном полу мои кровавые следы.

Правой рукой помощник шерифа достает револьвер, левой прижимает меня к своему боку и толкает за себя.

В три шага добирается до арки в гостиную и говорит: «Господи».

Глядя мимо него, я вижу, что все мертвы, и теперь вспоминаю, что произошло до того, как я заснул в комнате Коллин.

Очень скоро в доме много помощников шерифа и сам шериф, плюс какие-то люди в штатском, которые заняты не меньше, чем копы.

Шериф – милый человек, высокий. Пожилой и с животом, но слушает он невнимательно.

Я говорю ему, что Трей и его дружки не могли видеть меня, потому что я не боялся. Шериф говорит, что я, должно быть, где-то спрятался.

Я говорю ему, что, проснувшись на кровати Коллин, на какое-то время забыл все, что произошло. Но потому, что я не боялся, и потому, что мертвые люди не хотели меня пугать, я не мог видеть их, точно так же, как Трей не мог видеть меня.

Следствие приходит к выводу, что я расчесал волосы матери и восстановил достоинство других жертв после ухода Трея и его дружков.

Но я знаю правду. Мои воспоминания раннего детства практически полностью стерлись, а вот воспоминания того вечера и ночи, четкие и ясные, как события недельной давности.

Я знаю, как выжил. Не знаю – почему.

В ту ночь и на следующий день я не плачу. Они говорят, что я храбрый, но дело не в этом. Мне помогает великая сила, вот и выдержка у меня, что эмоциональная, что духовная, не чета той, на какую способен шестилетний ребенок. Она останется со мной, пока я не поменяю фамилию, и всю оставшуюся жизнь мне будет казаться, что я этого не заслужил.

Несколько месяцев спустя суд выносит решение на закрытом заседании, после чего я – Кабби Гринвич, живущий с тетей Эдит в новом городе.

В тот вечер наконец-то приходят горе и слезы. Убийцы в камерах, убитые – в могилах. Слезы могут смыть все, что стоит на пути надежды, а горе, которое не сломило нас, только придает нам сил.

Психологические проблемы, которые возникают у меня пару последующих лет, имеют непосредственное отношение к следующим фактам: именно я слышу стук Трея в дверь; именно я вижу его на парадном крыльце; именно мне он подмигивает через панель из прозрачного стекла, будто мы – сообщники; именно я открываю ему дверь; именно я остаюсь единственным выжившим.

Я чувствую себя ответственным и верю, вопреки логике, что никто другой не открыл бы дверь Трею.

Более того, долгое время я никому не могу открыть дверь из-за безотчетного страха, что других, таких же, как Трей и его дружки, будет притягивать ко мне, поскольку они знают, что я всегда их впущу.

Сессии с психотерапевтом результата не дают.

Моя тетя Эдит, пусть у нее нет опыта общения с детьми, обладает достаточными терпением и мудростью, чтобы объяснить мне, что вина требует проступка, а проступок – намерения. Она также воздействует на мой иррациональный страх и со временем убеждает, что нет мне нужды бояться стука или звонка в дверь. Я – не магнит для монстров.

Как и ее сестра, Эдит любит смеяться, и я усваиваю ее уроки: смех – наша броня и наш меч.

Годы спустя, когда мне двадцать, а Эдит на смертном ложе, я говорю ей то, во что верю: меня спасли в тот сентябрьский вечер не без причины. Придет день, когда меня позовут сделать что-то важное. И Провидение вверило меня ее заботам, потому что она достаточно мудрая и добрая, чтобы излечить меня и приготовить к тому деянию, которое от меня потребуется. Я говорю ей, что она – самая добрая душа, которую я встречал и еще могу встретить, что она – ангел во плоти, и я, обращаясь к Богу, до конца моей жизни буду произносить ее имя каждый вечер, перед тем как лечь спать.