Клан - Килан Берк

Они похоронили Маму в каменистой земле на вершине горы Худ. Оттуда, где они стояли, открывался вид на широкий темный корпус фабричного сооружения на горизонте. Земля между заводом и горой казалась больной, зараженной, отравленной. Оттенок почвы словно говорил, что она питалась кровью тех, кто пытался ее возделывать. Границы давно оставленных под паром полей обозначались зарослями сорняков. Там и тут торчали, унылые и безжизненные, мелкие группки деревьев, терзаемые штормовым ветром и болезнью корней, понуро свесив слабые и пустые ветки. Гору срезали шахтеры; восточный склон казался странно плоским, по чти гладким, по его шкуре все еще сбегали вены кровавика, укрепляя впечатление, что напополам разрезали что-то живое. Встречающиеся залежи сланца и песчаника придавали склону лепрозный оттенок.

У подножия горы стояла хижина Кралла, из трубы которой поднимался дым. С трех сторон ее окружала редкая сосновая роща. Седому Папе это казалось слабой защитой от вторжения, зато гора позади может сократить варианты для нападения. Если они будут сохранять бдительность и держать глаза раскрытыми, семья выживет. Они будут наготове.

Хотя погода стояла теплая, ветер приносил холод, а с ним – запах дождя. Седому Папе это казалось уместным – Мама любила дождь, его колыбельная всегда укачивала ее.

Мягким движением он снял шляпу и склонил голову. Мальчики встали по бокам, тоже в почтительных позах. Иеремия Кралл стоял напротив, у изножья могилы, глядя на нее так, словно это бурый пруд, из которого в любой миг вынырнет его сестра. Увиденный ужас изменил его, хотя насколько, Папа не успел понять. Он все еще казался вырезанным из камня – глаза ледяные, настроение враждебное, – но что-то в нем сдвинулось. Он казался ходячим полем боя, на котором бушевали войны эмоций за то, кто будет главенствовать над ландшафтом. С самого перерождения Люка он почти ничего не говорил.

– Господь наш, – начал Папа, и его громкий голос разнес слова по горе. – Прибери рабу свою к груди и сохрани. Введи ее в Небеса. Узри в ней свет, коим ты ее щедро наделил и коий она не растратила впустую. Какой пришла на грешную землю, такой она и уходит – чистой душой, – он замолчал, и мальчики пробормотали хором «Аминь».

– Веди нас, Господь Иисус, – продолжал он, поднимая лицо к темнеющему небу. – Веди нас, и научи изгонять дьявола с твоих зеленых пастбищ, и одолеть богохульников. Дай нам гнев, чтоб мы обратили волну скверны, что плещет в берега наши. Дай нам силу и средства, чтоб мы сорвали кожу с грешников и низвергли их в геенну огненную.

– Аминь, – повторили мальчики.

– Мы даем Тебе Маму – добрую, гордую, сильную женщину, что любила Тебя больше всех на свете, – и мы не прольем слез. Мы даем ее Тебе, зная, что Ты даруешь нам все, чтоб повергнуть Людей Мира, койотов, рыскающих у нашего дома. Мы даем Тебе любимую жену и мать, чтоб Ты сделал ее святой и вернул нам ангелом, который укрепит наши сердца и вселит силу в душу, чтоб победить. Услышь нас, милосердный Господь… Аминь.

– Аминь.

Папа опустил глаза с беспокойного неба. Ты чистая душа, добавил он про себя. Я буду скучать по нашим беседам и твоей вере. Он провел рукой по глазам. Ветер быстро осушил влагу под ними, и за это он был благодарен.

– Иеремия, – сказал он. – Ниче не хочешь добавить?

Верзила ответил на его взгляд, посмотрел, затем опять опустил глаза к могиле. Он ничего не сказал.

Папа пристально следил за ним, потом обратился к Аарону, который угрюмо стоял рядом.

– Ступай. Собери все оружие. Накорми братьев и пригляди за Люком. Вымой его. Он нам пригодится. Затем пошли Джошуа сюда на дозор. Вы должны быть готовы посветлу.