Дальтоник - Джонатан Сантлоуфер

Уэртер заглянул ему в глаза и отшатнулся. Столько в них было страдания и боли.

— Вы здоровы?

— Конечно.

— Но вы так щуритесь и моргаете, что я подумал, может быть…

— Не-а, это нормально. Я просто… привыкаю к освещению.

«Да, — размышлял Уэртер, разглядывая картины, — именно освещение. Талантом тут и не пахнет».

— Так что скажете?

Боже, какая мука!

— Ваши работы, хм… интересные.

— В каком смысле?

«О черт!»

— Хм… во-первых, то, как вы используете цвет. Довольно… необычно.

— Да? — Молодой человек вгляделся в свои работы. — Не понимаю почему. — В его голосе чувствовалось нетерпение.

— Но… вы должны признать, что это нестандартно. Пурпурные облака, синие яблоки. Вы видели картины фовистов?

Молодой человек продолжал пристально рассматривать картины, не понимая, о чем говорит художник. Он выбрал цвета правильно.

— Полагаю, вы ошибаетесь.

— Насчет фовистов?

— Нет.

— Что же тогда? Немецкие экспрессионисты?

— Нет. — Голова начала слегка подергиваться, и заиграла музыка на фоне рекламных слоганов.

— Не знаю, чему сейчас учат в художественных институтах.

— Я не учился в художественном институте.

— Вы же сказали, что Кейт была вашей преподавательницей в Колумбийском.

— Я ходил на вечерние занятия. — Парень прищурился, будто ослепленный яркой вспышкой, затем изобразил отработанную улыбку.

Уэртер присмотрелся к нему. Пухлые губы, красивые глаза, стройный. Но что-то в нем не так.

— Не перенести ли нам разговор на другой раз?

— Нет. Сейчас самое время. Вот именно! Кока-кола — это вещь!

— Не понял.

— Погодите. — Он выхватил из рюкзака пакет. — Это для вас. Подарок.

Уэртер развернул. Несколько репродукций, вырванных из книг. Края неровные. Френсис Бэкон, Джаспер Джонс, Сутин.

— Спасибо.

— Это здор-р-рово! Да?

— Хм… Джонс очень хорош. Сутин тоже интересен, хотя, на мой вкус, слегка перегрет. Ну а Френсис Бэкон, хм… — Он посмотрел на репродукцию, наморщил нос. — Не могу я в него вникнуть. Никак.

«Не могу я в него вникнуть… Не могу я в него вникнуть…» Слова художника эхом отдавались в его голове вместе с песенками, рекламами и прочим.

— Почему?

Уэртер пожал плечами:

— Не знаю. — Он протянул репродукции парню. — Оставьте это себе. Для вас они важнее, чем для меня.

— Вам не нравятся?

— Почему же? Но у меня много книг по искусству. Есть даже одна картина Джонса.

— Как это?

— Я купил в свое время картину Джаспера Джонса.

— Можно ее увидеть?

— Она у меня дома. А это мастерская. — Уэртер начал терять терпение. — Видите ли, мне нужно идти.

— Но мы только начали. Вы еще ничему не научили меня.

— Послушайте. — Уэртер вздохнул. — Давайте встретимся через пару дней, а? Дело в том, что сегодня я очень устал. Было много разных дел и…

— Еще несколько минут, и я уйду. Хорошо? — Парень посмотрел на художника своими грустными прищуренными глазами.

Уэртер бросил взгляд на часы. Ну ладно, пять минут.

— Хорошо.

— Здор-р-рово! — Молодой человек показал на городской пейзаж. — Что скажете об этой картине?

— Хм… мило. Неплохо… построена. — По какой-то причине ему было неловко сказать парню, что его картины полное дерьмо.

— Как это понимать?

— Ну… композиция… то, как вы расположили все на холсте. Очень мило. — Уэртер с трудом придумывал, что бы еще такое сказать.

Парень улыбнулся.

— А цвет?

— Цвет?

— Да.

— Хм… но здесь нет цвета.

— Что значит — нет? Вы что, спятили? Иногда вы напоминаете мне чокнутого.

— Хм… если вы имеете в виду градации яркости, или…

— Нет, цвет.

— Но картина черно-белая.

— Вы лжете. — Парень возбудился. — Решили поиздеваться надо мной?

— Зачем мне это делать?

— А затем… — Он не знал, почему художник так жесток к нему. Схватил с пола холст, поднес вплотную к лицу. — Здесь полно цвета. Неужели вы не видите?

Черт возьми, это уж слишком!

— Послушайте, мне пора уходить.

— Куда?

— Домой.

— Один последний вопрос. Пожалуйста.

Уэртер тяжело вздохнул.

— Ну.

— Ладно. Пусть картина черно-белая, но хорошая. Да?

— Да. Она прекрасно написана.

— Прекрасно? — Сильно моргая, парень уставился на художника своими грустными глазами. — На самом деле вы не считаете, что она прекрасно написана. Вы считаете, что она черно-белая и скучная. Вы считаете, что любой художник зря тратит время, если не использует цвет.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Я видел вас… слышал, что вы сказали насчет черного и белого. Вы сказали, что это скучно.

— Ах вот оно что! — Уэртер рассмеялся. — Вы имеете в виду телевизионную передачу Кейт?

— Да.

— А теперь соберите, пожалуйста, все это. — Уэртер показал на картины. — Мы поговорим в другой раз.

— Но я хочу научиться. Очень хочу.

— Конечно, конечно. — Уэртер увидел на щеках парня слезы и поморщился. Надо поговорить с Кейт. Он уже сомневался, что она знакома с парнем. — Мы встретимся еще раз и поговорим обстоятельно.

Парень утер слезы и дождался, когда Уэртер отвернется.

Бойд Уэртер с трудом открыл глаза, попытался пошевелиться и почувствовал, что не может. Ужасно болела голова. Через несколько секунд он обнаружил, что привязан к креслу липкой пленкой. Запястья, лодыжки, торс — все было многократно обернуто пленкой. Он не мог определить, сколько времени находился без сознания. Последнее, что помнил художник, — это как парень, плача, собирал картины. Нет, потом было что-то еще. Рука парня, а в ней бутылочка с отвратительным химическим запахом. Он вспомнил, что попытался оттолкнуть руку, но затем все завертелось перед глазами.

— Вы сделали мне больно, — сказал парень, потирая руку.

— Что ты задумал, сукин сын?

Парень моргнул и посмотрел направо.

— Эй, Тони, погаси свет. — Подождал, заслоняя глаза, потом рванул к стене, нашел выключатель, и в мастерской стало сумрачно. — Приходится все делать самому. Премного благодарен, Тони.