Тайное место - Тана Френч

Отчасти они оказались правы: во второй раз все было иначе, и в третий. И оказалось, что это неважно. Поляна, где они лежат и разговаривают днем, по ночам открывается им иной, чудесной стороной. И предвкушением обещанного чуда – нужно только дождаться нужного момента – пронизана вся их жизнь.

Никогда не думала, что у меня будут такие подруги, как вы, девчонки, говорит Бекка на третью ночь. Никогда. Вы – мои чудеса.

И даже Джулия не отшучивается в ответ. Четыре руки сплетаются на траве, теплые и спокойные.

Конец января, половина одиннадцатого вечера. Через пятнадцать минут погасят свет для третьего и четвертого года в Килде и Колме. Крису Харперу – он чистит зубы, недовольно переминаясь на холодной кафельной плитке в душевой и прислушиваясь к парочке парней, которые изводят в сортире какого-то первогодка; прикидывает, стоит ли вмешиваться в такие пустяки, – остается жить чуть меньше четырех месяцев.

А неподалеку, за пеленой тьмы, скрывается Килда, снег щекочет оконные стекла – маленькие крепкие снежинки, совсем не липкие. Зима ввела строгий режим: солнце садится рано, а гадкая ледяная крупа и эпидемия простуды означают, что вот уже неделю Джулия, Холли, Селена и Бекка не вырывались на свет божий. И постепенно впадают в бешенство, сидя взаперти и шмыгая носами. Они спорят по поводу дискотеки в День святого Валентина.

– Я не пойду, – заявляет Бекка.

Холли лежит в пижаме поверх своей постели и торопливо списывает у Джулии математику, разбрасывая там и сям мелкие ошибки для правдоподобности.

– Чего так?

– Да потому что лучше уж иголки под ногти, чем втискиваться в идиотское платье с идиотской микро-мини-юбкой и идиотским глубоким декольте, даже если бы у меня и водилось такое барахло, которого у меня, разумеется, нет и никогда не будет. Вот почему.

– Но придется пойти, – замечает со своей кровати Джулия, не поднимая головы от книжки.

– Не пойду.

– Если не пойдешь, тебя погонят к сестре Игнатиус и она начнет спрашивать, не потому ли ты не хочешь идти, что пережила насилие в детстве, а когда ты скажешь, что нет, конечно, она скажет, что тебе необходимо заняться собственной самооценкой.

Бекка резко садится на кровати, обхватывает руками колени – взведенный раскрасневшийся комок ярости.

– У меня все в порядке с самооценкой. У меня настолько высокая самооценка, что я не намерена носить идиотскую одежду только потому, что такое носят все.

– Эй, полегче на поворотах. Мое платье совсем не идиотское. – У Джулии роскошное обтягивающее платье, черное в алый горошек, она несколько месяцев копила на него и купила на распродаже всего пару недель назад. Это самая крутая вещь в ее жизни, и, надо признать, ей действительно нравится, как она в нем выглядит.

– Твое платье – нет. А вот я в нем была бы полной идиоткой. Потому что ненавидела бы это все.

– Тогда почему, – интересуется Селена, натягивая пижаму через голову, – ты не наденешь то, что тебе нравится?

– Мне нравятся джинсы.

– Ну так надень джинсы.

– Ага, конечно. А ты наденешь?

– Я пойду в голубом бабушкином платье. Том, что я вам показывала. – Небесно-голубое мини, которое бабушка Селены носила в шестидесятые, когда работала продавщицей в шикарном районе Лондона, чуть узковато Селене в груди, но она все равно его наденет.

– Вот именно, – бурчит Бекка. – Хол, а ты в джинсах пойдешь?

– Ой, блин! – Холли стирает ошибку, которая оказалась серьезнее, чем планировалось. – Мама купила мне на Рождество лиловое платье. Оно реально ничего. В нем, наверное, и пойду.

– Итак, либо я буду единственной лузершей в джинсах, либо должна купить дебильное платье, которое буду ненавидеть, и стать убогой трусливой лицемеркой. Нет уж, благодарю.

– Купи платьишко, – бросает Джулия, переворачивая страницу. – Повесели нас.