Наемник - Чарльз Холдефер

Я изображаю безразличие – не хочу давать дополнительный повод для поддразнивания. (Тот женоподобный иллюзионист на теплоходе взял Бетани за руку и демонстрировал на ней свои фокусы с появлением и исчезновением ватных шариков.) Дело в том, что наш сын меня тревожит, и я подозреваю, что ей это известно. Он чудесный мальчишка, нам повезло, я люблю его всей душой, но мне кажется, что есть признаки. Трудно сказать наверняка, но его слишком взрослая, четкая манера разговора, длинные ресницы… и вот только вчера на заднем дворе, когда я попросил его принести с шезлонга журнал, он послушался и скользнул за ним, а затем точно так же скользнул обратно. Он протянул мне журнал:

– Вот.

– Для чего ты так сделал? – спросил я его.

– Как?

– Ну, когда шел за журналом. Так двигался.

– Э?

Он не имел ни малейшего представления, о чем я говорю. Он стоял, смотрел на меня снизу вверх и хлопал глазами.

– Не важно.

Он развернулся и скользнул прочь.

Я скрутил журнал в трубку. Откуда это взялось?

Имейте в виду, в принципе я совершенно не против. Дискуссии об этом меня утомляют. Если человек голубой, меня это совершенно не касается. И так далее и тому подобное. Когда мужики травят анекдоты про голубых, мне почти никогда не бывает смешно. Все это слишком по-детски, подростковые комплексы. К тому же можно поспорить, что иногда подобные разговоры – дым от их собственного огня. Когда-то в армейском прошлом, когда я учился на курсах дознавателей в Форт-Хуачуке, я знавал пару таких трепачей, которые и сами любили выйти погулять вдвоем после заката, а потом по одному тихонько возвращались в казарму. Все прекрасно понимали, чем они там занимаются. Само по себе это было одно из самых мрачных мест в Аризонской пустыне – под ногами щебенка, вокруг жалкие низкорослые кустики, и к тому же темень по ночам, хоть глаз выколи. Наш лагерь располагался в укреплении XIX века, оставшемся от кавалерийской кампании против Джеронимо и апачей-чирикахуа. Вероятно, уже тогда отсосать у приятеля было одним из немногочисленных местных развлечений.

Да и по отношению к Кристоферу я вовсе не занимаюсь морализаторством. Эту сторону вопроса совершенно спокойно можно оставить отцу Бетани, Доктору. Он пастор. С его точки зрения, любому гомосексуалисту, чтобы отказаться от пагубного пристрастия, достаточно было бы освежить в памяти книгу Левит.

Нет, меня это заботит как отца. Звучит, возможно, глупо, но от этого не перестает быть правдой: если мой сын голубой, жизнь ему предстоит очень непростая. Ведь ему придется выслушивать всю эту чепуху, по десять раз на дню общаться с троглами и им подобными. Ему придется каждый день, каждый час опровергать эту хренову книгу Левит! Это как получить в наследство громадную кучу конского дерьма и чайную ложку в качестве лопаты. Неужели это ему действительно нужно? И что плохого в том, что я как отец хочу защитить своего ребенка от такой перспективы? Вот и все. Я не хочу, чтобы Кристофера третировали и запугивали. С Джинни все проще. Понятнее. Уже в этом возрасте видно, с каким наслаждением она разыгрывает из себя маленькую принцессу. Она воображает себя Белоснежкой из сказки.

Но что я буду делать, если Кристофер тоже захочет поиграть в маленькую принцессу? Я ни на секунду не могу поверить, что Бетани любит его больше, чем я, – но ее, кажется, подобные проблемы совершенно не беспокоят. Я пока не говорил с ней об этом – но только потому, что предвидел возражения с ее стороны. В конце концов, именно она придумала ему прозвище Спанки. С нее станется: если мы поссоримся, она вполне может пойти и купить ему бархатный пиджак.

Подобная реакция – это еще одна наша проблема, хотя она и не имеет отношения к самому Кристоферу. (Или к тому факту, что он, вероятно, был бы счастлив получить бархатный пиджак.) Проблема во мне и в Бетани, в наших отношениях.

– Видела сегодня в сауне кое-что забавное, – говорит она.

В поселке для офицеров, их семей и персонала имеется гимнастический зал и все сопутствующие удобства. Контракторам и членам их семей вход туда тоже открыт, но как бы неофициально. Не считая пляжа и старого теннисного корта ВВС, изобилующего неровностями и ямами, это главный здешний центр притяжения.

– Что? – спрашиваю я.

– Вот послушай. Я вошла в сауну, и угадай, кого я застала вместе? Линн Гордон и Сэнди Чу. Господи, и неудобно же я себя чувствовала! Я и понятия не имела.

– А что в этом такого необычного?

– Я имею в виду, они были вместе. Линн стояла на коленях, а Сэнди стояла с раздвинутыми ногами, и Линн вовсю работала языком. И все это при температуре градусов сто двадцать, не меньше.

– Правда?

Каждый четверг я играл в волейбол с их мужьями. Мы состояли в одной команде. Гэри Гордон был из тех, кто всегда готов солгать, даже если речь идет всего лишь о том, ушел мяч в аут или нет; Джонни Чу все время улыбался и, в очередной раз напортачив, делал вид, что все это смешная шутка. Вообще говоря, я не считал их своими друзьями. Их жены, Линн и Сэнди, тоже не произвели на меня особого впечатления. Нас познакомили, и только.

– Правда? – повторяю я.

Бетани поправляет ремешок на сандалии и отвечает не сразу.

– Ты знаешь, на пару секунд я просто окаменела. Потом Сэнди увидела меня и здорово смутилась, сразу начала отодвигаться и потянулась за полотенцем, а по пути шлепнула Линн по плечу. Я уверена, что в этот момент она уже придумывала для меня историю поправдоподобнее. Но Линн-то, представь себе, Линн осталась стоять на коленях, а когда по сигналу Сэнди обернулась и увидела меня, то даже глазом не моргнула и совершенно не смутилась. Представь себе: она стоит на коленях, лицо залито по́том, а на губах этакая глупая улыбочка. Вроде она говорит: «Привет, Бетани. Присаживайся, можешь быть следующей».

Бетани тянется за солнечными очками.

– И? – говорю я. – И что дальше?

Она смеется.

– Да ладно, чего ты ждешь? Я ушла оттуда и оставила их вдвоем! Ну да, я ушла и прозанималась тридцать минут на степпере. Бога ради! Я не собираюсь служить Линн Гордон ленчем.

Этот разговор вызывает у меня смутную тревогу. Интересно, она заговорила на эту тему из-за моего беспокойства за Кристофера? И почему я все это выслушиваю? Или она это просто от скуки? Я меняю тему:

– Что ты говорила мне насчет Рождества?

* * *

Пожалуй, пора мне выложить на стол содержимое своих карманов. Просто чтобы окончательно представиться.

«Содержимое карманов», «личные вещи» – это то, что находят у пленного в момент захвата. Для дознавателя эти вещи представляют громадный интерес. Даже если ты встречаешься с заключенным много позже, даже если его до тебя много раз допрашивали, все равно необходимо в высшей степени внимательно изучить его личное имущество. Оно непременно фигурирует в каждом рапорте.