Мое время - ночная пора - Мэри Хиггинс Кларк

Марк Флейшман не рассчитывал, что дорога из Бостона в Корнуолл отнимет столько времени. Он надеялся, что у него останется несколько свободных часов и прежде чем лицезреть бывших дноклассников, он побродит по городу. Он хотел, пользуясь случаем, попытаться уловить разницу между восприятием подростка и взрослого. Возможно, так ему удастся изгнать своих демонов.

Он медленно ехал по забитой машинами коннектикутской магистрали, и мысли его то и дело возвращались к утреннему разговору с отцом одного из своих пациентов: «Доктор, вы же сами прекрасно знаете — дети безжалостны. Они были безжалостны в мои дни, таковы они и сейчас. Они как львиный прайд, преследующий раненую жертву. Именно это они делают сейчас с моим ребенком. Именно это они делали со мной, когда я был в его возрасте. И знаете что, доктор? Я неплохо преуспел в жизни, но когда приезжаю на встречу выпускников средней школы, то через десять секунд из исполнительного директора компании списка „Форчун 500“ превращаюсь в неуклюжего болвана, которого любой может подразнить в свое удовольствие. Глупо, да?»

Когда машина Марка в очередной раз еле ползла в пробке, он подумал, что, используя медицинскую терминологию, можно сказать: коннектикутская магистраль постоянно проходит интенсивную терапию. То и дело попадались длинные участки дороги, где вели восстановительные работы, из-за чего три полосы сливались в одну, и неизбежно возникали заторы. Он поймал себя на мысли, что сравнивает проблемы магистрали с проблемами своих пациентов, например, того мальчика, чей отец пришел на консультацию. В прошлом году ребенок пытался покончить с собой. Другой мальчик, такой же изгой, раздобыл пистолет и навел его на одноклассников. Гнев, боль, унижение нашли единственный выход. Когда такое случается, одни люди пытаются покончить с собой, другие — со своими мучителями.

Как психиатр, специалист по проблемам взросления, он внял просьбам и взялся вести на телевидении авторскую программу. Отзывы были благоприятными. «Высокий, поджарый, жизнерадостный, забавный и мудрый доктор Марк Флейшман покоряет своим серьезным подходом, помогая решать проблемы болезненного переходного периода, именуемого взрослением». Так написал о его передаче один критик.

Возможно, после этих выходных я разделаюсь со своим прошлым, подумал он.

Марк не успел пообедать, поэтому, добравшись до отеля, он первым делом направился в бар, где заказал бутерброд и светлое пиво. Когда бар заполнили прибывшие на встречу выпускники, он, не доев бутерброд, быстро расплатился по счету и поднялся в номер.

Было без четверти пять, смеркалось. Марк несколько минут постоял у окна. Осознание того, что он должен сделать, давило тяжким грузом. Зато так он сможет избавиться от прошлого. Начать с чистого листа. И тогда он действительно станет веселым и забавным, а, может, и мудрым.

На глаза навернулись слезы, и он отошел от окна. Гордон Эймори убрал бейдж в карман, собираясь надеть его потом, на вечеринке. А пока так забавно оставаться не узнанным среди бывших одноклассников, разглядывать их имена и фотографии, когда они — этаж за этажом — входили в лифт.

Последней вошла Дженни Адаме. В детстве она была настоящей коровой, и несмотря на то, что сбросила вес, все равно оставалась крупной женщиной. Было что-то провинциальное в ее дешевом парчовом костюме и бижутерии, явно купленной с уличного лотка. Ее сопровождал дородный мужчина в слишком узком пиджаке, который трещал по швам на его накачанных руках. Оба, широко улыбаясь, сказали одно на всех «здрасьте».

Гордон не ответил. Шестеро других, с бейджами, хором пропели приветствия. Триш Кэнон, о которой Гордон помнил, что она входила в легкоатлетическую команду, и которая по-прежнему оставалась тощей дылдой, взвизгнула:

— Дженни! Ты потрясающе выглядишь!

— Триш Кэнон! — Дженни обняла бывшую одноклассницу. — Хэрб, мы с Триш все время обменивались шпаргалками на математике. Триш, это мой муж Хэрб.

— А это мой муж Барклай, — сказала Триш. — А это... Лифт остановился на бельэтаже. Выходя, Гордон неохотно прикрепил бейдж. После дорогостоящей пластической операции он больше не выглядел, как тот суслик на школьной фотографии. Нос его стал прямым, глаза-щелочки широкими, подбородок оформлен, уши плотно прилегали к голове. Имплантанты и мастерство лучшего парикмахера-колориста преобразили его когда-то жидкие, тускло-серые волосы в густую каштановую гриву. Теперь он считал себя красивым мужчиной. Последнее, что осталось от затравленного ребенка, проявлялось у него лишь при сильном стрессе — он не мог отучиться грызть ногти.

Горди, которого они знали, больше нет, мысленно сказал он себе, направляясь в зал «Гудзонская Долина». Кто-то похлопал его по плечу.

— Мистер Эймори. Гордон обернулся.

Рядом стоял рыжеволосый парень с кукольным лицом, в руке он держал блокнот.

— Я Джейк Перкинс, репортер «Стоункрофт Газетт». Я беру интервью у награждаемых выпускников. Не уделите мне минуту?

Гордон изобразил радушную улыбку.

— Конечно.

— Вы сильно изменились за двадцать лет, судя по вашей школьной фотографии.

— Да, несомненно.

— Вы владеете значительной частью четырех кабельных телеканалов. Почему вы вложили деньги в «Максимум»?

— "Максимум" завоевал репутацию канала, ориентированного на семейный просмотр. Я решил, что в наших силах привлечь эту часть аудитории, и таким образом реализовать наш пакет развлекательных программ.

— Слухи о новом сериале и о том, что ваша бывшая одноклассница Лаура Уилкокс исполнит главную роль... Это правда?

— Для того сериала, о котором вы говорите, роли еще не распределены.

— Ваш телеканал о преступлениях и наказаниях критиковали за то, что на нем слишком много насилия. Вы согласны с этим?

— Нет. Он предлагает вашему вниманию неподдельную реальность, в отличие от всяких приукрашенных смехотворных событий, на которых делают деньги коммерческие телесети. На этом, с вашего позволения, закончим.

— Будьте добры, еще один вопрос. Не могли бы вы взглянуть на этот список?

Гордон Эймори нетерпеливо взял у Перкинса лист бумаги.

— Вы узнаете эти имена?

— Мои бывшие одноклассницы.