Сломанные девочки - Симона Сент-Джеймс

Легенда оказалась правдой. Вот только в ней не упоминалось, что там же покоилась и сама Мэри.

В школе, где шестьдесят лет жили девочки.

Зазвонил мобильный, и Фиона подскочила от неожиданности, но, прочитав имя на экране, ответила:

– Пап?

– Ну что? – спросил Малкольм. – История оживает на глазах?

Фиона уставилась на лежащие перед ней карты и записи Лилы Хендриксен.

– Что?

– Я про Джинетт Харрисон, – сказал он. – И ее материал о Равенсбрюке.

Фиона откинулась назад. Поясница и спина у нее болели от долгого сидения на полу.

– Точно.

Она забыла рассказать ему про тот разговор. Слушая Малкольма, Фиона вспоминала день, проведенный в компании Стивена Хейера, его слова о Тиме Кристофере. «Скажи, ты ведь планировала отправиться с этой историей к своему отцу? Это его убьет», – сказал ей Джейми.

– Как все прошло? – спросил Малкольм. – Я очень уважаю Джинетт. Мы знакомы много лет.

– Ага, – согласилась Фиона, собираясь с мыслями. А потом рассказала все, что узнала от Джинетт про Равенсбрюк.

– Бедная девочка, – мягко сказал отец. – Теперь мы никогда не узнаем ее историю. Никто не узнает. Сколько всего утеряно. Как жаль.

– В ужасы о концлагерях трудно поверить, – призналась Фиона. – Как будто все это происходило тысячу лет назад или на другой планете.

– Верно, – согласился Малкольм. – Все это кажется глубокой историей, пока не находится очередной нацистский преступник, который все это время скрывался под чужим именем, и его не отдают под суд. Только тогда понимаешь, что некоторые люди все еще живут с этими воспоминаниями. Да что там, многим подросткам и Вьетнам кажется просто страницей в учебнике истории, а я все помню, словно это было вчера.

При этих словах что-то засвербело в ее мозгу. Она вспомнила слова Гаррета Крила за ужином: «Похоже на почерк нацистов, хотя она сбежала от этих ублюдков через океан».

Не прерывая разговора, она открыла ноутбук и вбила в поисковике Гугла: нацистский преступник Вермонт. Пока они обсуждали жизнь Сони Галлипо и документы из архива Айдлуайлда (призрака Фиона решила не упоминать), а потом и личные вопросы, она просматривала результаты поиска. Отец рассказывал ей о походе к врачу, который так долго откладывал, и о том, как ненавидит сдавать анализы, но она его остановила.

– Пап. – Фиона смотрела на экран ноутбука, и сердце билось у нее прямо в горле. – Пап.

Отец хорошо ее знал, к тому же обладал отличным журналистским чутьем. Он тут же понял, что случилось нечто важное.

– Что там, Фи, что такое?

– Ты упомянул нацистских преступников. Я погуглила, и оказалось, что один такой жил у нас. В Вермонте.

Она услышала шорох и щелчок. Судя по всему, Малкольм поднял старый телефонный аппарат на длинном проводе и понес его в свой кабинет, ближе к компьютеру.

– Правда? Я никогда об этом не слышал.

Фиона пролистала вниз открытую статью.

– В 1973 году в Берлингтоне арестован нацистский военный преступник. Суд вынес оправдательный приговор за недостаточностью доказательств, однозначно устанавливающих личность.

– Правда? И что с ним случилось?

Фиона вздохнула.

– Планировался второй суд. В Германии. Но она не дожила до него – умерла от сердечного приступа в собственном доме.

Голос Малкольма прозвучал удивленно:

– Она?

– Да, – сказала Фиона, кликая на фотографию в статье. На нее смотрела женщина с широким лбом, аккуратно завязанными на затылке густыми волосами, прямым носом и узкими губами на круглом лице. Глаза у нее были правильной формы, зрачки – темными, взгляд – мягким и невыразительным. Ее сфотографировали в тот момент, когда она выходила из здания суда, вполоборота, будто она развернулась, чтобы уйти. Надпись под фото гласила: «Роуз Элберт, обвиняемая в сотрудничестве с нацистами в качестве охранницы концентрационного лагеря, служившая там под именем Розы Берлиц, покидает суд после вынесения оправдательного приговора».

– Это женщина, – сказала Фиона. – Ее обвиняли в том, что она состояла охранницей в Равенсбрюке. И ей удалось уйти.