День Праха - Жан-Кристоф Гранже

— А дети у тебя есть?

В ожидании подкрепления они сидели в открытой галерее патио, на ступеньках, ведущих к бассейну. В прозекторской ничего нельзя было трогать, да и сидеть в обществе трупов тоже не хотелось. Их потянуло на свежий воздух.

Деснос ответила не сразу. Вопрос комиссара повис в воздухе, над длинным сухим водоемом в керамической облицовке.

— Да, двое. А почему?..

— Просто так. Фотография есть?

Стефани пришла в полное недоумение.

— Э-э-э… да, — наконец прошептала она.

И, встав, начала рыться в карманах своего анорака. Сейчас, стоя перед сидящим собеседником, она казалась великаншей. А ему, в этом геометрическом декоре тридцатых годов, пришло на ум сравнение с бронзовой Афиной^[112] на Порт-Дорэ, богиней без всяких украшений и финтифлюшек.

Наконец она протянула ему свой мобильник.

Чужие дети… ну что в них может быть интересного?!

Тем не менее Ньеман долго разглядывал малышей, хотя фотография была нечеткой. При виде их лиц он мысленно похвалил себя за то, что не стал заводить шашни с этой своей коллегой, притом бесполезные шашни, на какие пускаются многие мужики, стоит им увидеть пару аппетитных сисек; такие ухажеры предпочитают быстрое, примитивное, плотское удовольствие серьезному подходу к жизни.

— А у вас? — храбро спросила Стефани, когда он вернул ей мобильник.

— У меня? Ни жены, ни детей.

Он помолчал несколько секунд и добавил — без сомнения, под воздействием окружающего декора, а главное, зрелища двух трупов внизу, в подвале:

— Я живу один. Один на один с моей работой.

— И с воспоминаниями?

— Нет, без них. Память — в моем возрасте — это не всегда хороший козырь.

Деснос сунула руки в карманы. Холод пробирал их обоих до костей, приковывая к земле, точно колонны галереи.

— Но у вас все же есть та рыжая малышка. Больше чем помощница, разве нет?

Ньеман кивнул и поднял воротник повыше, до самых глаз.

— У наших чинуш она не значится в штатном расписании.

Стефани ответила понимающей улыбкой. Сейчас она выглядела одновременно и смущенной, и довольной: все-таки ей удалось пробить броню парижского копа.

Воцарилось молчание; теперь они вполне могли представить себе, что оказались на неведомой планете, где население вымерло от какого-то вируса, оставив после себя только эту архитектуру, созданную из бетонных блоков и пустоты, кирпичей и фаянса…

— Что вы об этом думаете?

Вопрос Стефани застал майора врасплох, он вздрогнул.

— О чем?

Она не ответила. Но было ясно, что она имеет в виду двух покойников там, в подвале.

— Я думаю, что ошибался насчет Циммермана с самого начала и до конца. Посчитал его дураком, но единственным дураком в этом деле оказался я сам. А он был сообщником Посланников.

— Почему вы так считаете?

— В первый раз он не нашел камень намеренно — просто не захотел его найти. Посланники, конечно, надеялись, что убийца на этом остановится и им удастся скрыть его послание.

— Какое послание?

— MLK и кусок угля.

Сплошные иероглифы и никакого Розеттского камня…

Комиссар начал вслух перечислять части головоломки, которые все-таки еще надеялся склеить:

— Когда мы впервые встретились с Циммерманом, он собирал вещички. На самом деле он попросту хотел сбежать. Я думаю, ему смысл послания был так же ясен, как и другим.

— Почему же он не уехал?

— Да просто не успел. Ему хотелось сперва уничтожить все следы этого дела. Например, медицинские карты анабаптистов. Это ведь он их лечил — здесь, в этом полузаброшенном диспансере. Вероятно, пациенты платили ему черным налом, вот и все. Вот почему органы соцобеспечения не в курсе их дел.

Деснос встала так, чтобы видеть лицо Ньемана. Ее крепкая, статная фигура в черном анораке по-прежнему напоминала ему монументальную статую.

— А как он поступил бы в случае с Якобом?