Ничего хорошего - Линда Фэйрстайн

— Жаль, что я не сохранил копии, я мог бы вам их показать. Но тогда я подумал, что это поможет мне попасть в колледж. Не могу сказать, что Доген встретила меня с распростертыми объятиями, но и палки в колеса не вставляла.

— Не знаете ли вы причину, по которой кто-либо мог желать зла Джемме Доген? Хотеть ее смерти?

Харпер уже взялся за дверную ручку.

— Все это для нас совершеннейшая дикость. Мы здесь спасаем жизни. Я даже представить не могу, почему происходят такие вещи, с которыми вы сталкиваетесь каждый день. Абсолютно не представляю.

Разговор с Колманом Харпером дал нам не больше и не меньше, чем остальные. Было как-то странно — допрашивать уважаемых врачей о кровавом убийстве их коллеги. Но тем не менее их всех надо было проверить, чтобы исключить из числа подозреваемых.

Вернулся Мерсер, и мы втроем продолжили утомительный допрос свидетелей, которые рассказывали нам своих о взаимоотношениях с Джеммой Доген. Мы допросили восьмерых медсестер, трех преподавателей медицинского колледжа, чьи кабинеты были в одном коридоре с офисом убитой, и целый выводок серьезных молодых студентов, которые учились и трудились бок о бок со своей именитой и ныне покойной коллегой.

Все, что мы узнали о Джемме, можно было четко поделить на две группы. Одни восхищались Джеммой, хорошо относились к ней, и она поддерживала с ними более-менее приятельские, хоть и отстраненные рабочие отношения, другие боялись и не доверяли ей из-за ее froideur[25]и из-за той дистанции, которую она всегда соблюдала.

Попытка проследить последние часы ее жизни также оказалась безуспешной. Джемма очень ценила одиночество и общалась с людьми только тогда, когда ей это было нужно. Она бегала в одиночестве, в одиночестве писала статьи, в одиночестве путешествовала и занималась научными исследованиями. Она была счастлива наедине с собой, когда ее не донимали пустой болтовней и интригами люди, в окружении которых она была вынуждена ежедневно находиться.

Поток свидетелей иссяк где-то после шести часов, и секретарша Дитриха пришла напомнить нам, что ей надо запереть конференц-зал после того, как мы закончим. Я ответила, что на сегодня мы закончили. Слова благодарности за предоставленное для работы помещение вызвали у нее вымученную улыбку, и я поняла, что ей безразличны причины, по которым сегодня мы испортили ее боссу настроение. Мы собрали блокноты и записи, вышли из зала и по лабиринту коридоров поплелись к выходу.

— И что теперь? Есть свежие мысли? — поинтересовался Мерсер.

— Слишком много допросов для одного дня, — ответила я. — У меня голова идет кругом. Сейчас поеду домой и постараюсь во всем разобраться, просмотрю записи и соберу чемодан.

— Не хочешь с нами перекусить?

— Нет, я — пас. Слишком много нужно сделать до отъезда, и еще мне кажется, что мы совсем не продвинулись в расследовании.

— Ладно, тогда мы тебя подвезем. Я проверил, как там Морин. Сегодня Макгро сказал, что позволит ей оставаться там только до пятницы. Он считает, что это пустая трата времени и денег департамента. Сегодня посыльный доставил ей в палату коробку конфет. Посылка была адресована ей, и на карточке стояло, что это от детей. Какие-то французские конфеты, в красивой упаковке.

Я замерла, ожидая продолжения.

— Но дело в том, что у Мо аллергия на шоколад. Все ее знакомые в курсе. Как думаете, коллеги, что это может значить? Может, ее раскусили?

— Прежде всего это означает, что Макгро сильно ошибается, поэтому Петерсон отчаянно пытается добиться того, чтобы Морин осталась в больнице. Коробку конфет отдали в лабораторию. Они исследуют ее, чтобы посмотреть, не напихали ли туда какой гадости.

— Мерсер, почему мне кажется, что моя идея заслать Морин в больницу была верхом идиотизма?

— Все в порядке, Куп. Ей ничто не грозит.

Мерсер оставил машину напротив «Минуита», и нас отвез Майк. Он высадил меня около дома.

— И каков наш план?

— Завтра вечером Мерсер отвезет нас в аэропорт. Может, тебе стоит взять свой чемодан на работу, и мы поедем прямо оттуда?

— Спасибо, парни. До завтра.

Я взяла почту, поднялась на свой этаж и вошла в квартиру. Телевизор я включила в спальне, чтобы прослушать семичасовые новости, пока буду собирать веши для поездки. Когда я переключилась на «Последний раунд», то сдалась, даже не попытавшись ответить на финальный вопрос, когда Требек заявил, что тема — астрономия.

Потом я около часа провела у телефона. Начала со звонка Морин, которую, кажется, совсем не расстроило происшествие с коробкой конфет — так беззаботно она щебетала. Возможно, дело в том, что рядом был ее Чарльз. К тому времени, когда я позвонила матери, Джоан Стаффорд, Дэвиду Митчеллу и на автоответчик Нины, чтобы сказать всем, что на два дня уезжаю из города, часы уже показывали половину девятого. Я набрала номер «Бернстайна» и попросила прислать мне куриный суп до того, как они закроются.

Обеденный стол был завален бумагами. С краю лежала фотография кровавых разводов с пола в кабинете Джеммы, которую по моей просьбе сделал Мерсер. Может, умирающая специально нарисовала их? Я не знала, что думать, не знала, была ли это буква или часть слова. Я достала желтый блокнот и выписала инициалы всех, кого мы успели допросить, и сравнила заглавные буквы имен с каракулями, которые показались мне такими четкими неделю назад. Ничего не подошло, и я бросила это занятие, чтобы перечитать записи допросов и поразмыслить над ними.

Собрав вещи и лежа в кровати, я позвонила в гостиницу Дрю в Сан-Франциско и оставила сообщение на автоответчике. Рассказав о своем неожиданном отъезде в Лондон, я попросила Дрю перезвонить мне по возвращении, чтобы услышать его приятный голос и решить, что мы будем делать, когда он вернется в Нью-Йорк.

Я поставила будильник на семь утра и выключила свет. Я беспокоилась за Морин, мне казалось, что она подвергается опасности, и все из-за моего плана. Затем я попыталась заснуть, думая о чем угодно, кроме убийств. Но загадка смерти Джеммы Доген не давала мне покоя, и заснуть мне удалось только под утро.