Браво-Два-Ноль - Энди Макнаб

— Нет.

Я хотел, чтобы моя ложь имела под собой основание из правды. Правду легче запомнить. Кроме того, правду можно проверить, и если выяснится, что ты не солгал, быть может, на этом все и закончится. Я мысленно представил одного знакомого, у которого в семье действительно была похожая ситуация. Его отец умер, когда ему было тринадцать. Мать познакомилась с американцем, разорвала все отношения с сыном и перебралась в Штаты. Мне казалось, мой рассказ звучит весьма правдоподобно.

Я тянул время. Говорил я запинаясь, неразборчиво, время от времени перемежая свою речь жалобными всхлипываниями.

— Энди, тебе больно? Помоги нам, и все будет хорошо. Ты получишь медицинскую помощь. Продолжай, говори все, что знаешь.

— Больше я ничего не знаю.

И опять классика. Казалось, этот офицер учился по тем же самым учебникам, что и я.

— Энди, подпиши вот эту бумагу. Мы только хотим показать твоим родственникам, что ты жив. Мы предпримем попытки разыскать твою мать в Америке. У нас есть там связи. Нам нужна лишь твоя подпись, чтобы она поверила, что с тобой все в порядке. И еще нам нужно доказать Красному Кресту, что ты еще жив, что ты не погиб в пустыне, что тебя не съели дикие звери. Подумай над этим, Энди. Если ты напишешь свои имя и фамилию, чтобы мы смогли обратиться в Красный Крест, тебя не расстреляют.

Я не мог поверить, что он разыгрывает этот дешевый, нелепый сценарий. Я постарался ответить как можно небрежнее:

— Никаких адресов я не знаю, у меня нет семьи.

Конечно, можно назвать вымышленный адрес, а можно и настоящий. Но в этом случае может статься, что какая-нибудь миссис Миллз, живущая в доме номер восемь по Акация-авеню, однажды утром откроет свою дверь и взорвется ко всем чертям. Мало ли что взбредет на ум этим ребятам.

— Энди, ну почему ты упрямо чинишь нам препятствия? Зачем ты так с собой поступаешь? Эти люди, мое начальство, они не позволят мне тебе помочь, если только ты не сообщишь им то, что они хотят узнать. Боюсь, я больше не смогу ничем тебе помочь, Энди.

Раз ты мне не помогаешь, я тоже не буду тебе помогать.

С этими словами он просто отошел в сторону. Я не знал, чего ждать теперь. Опустив голову, я услышал приближающиеся шаги. Стиснув зубы, я стал ждать. На этот раз обошлось без прикладов — всего несколько смачных затрещин. Каждый раз, когда удар приходился по сломанным зубам, я кричал.

Лучше бы я этого не делал. Меня схватили за волосы и подняли голову, чтобы целиться точнее. После чего отвесили еще несколько затрещин по болевому центру.

Затем затрещины превратились в удары кулаками, и я слетел со стула, однако это не шло ни в какое сравнение с предыдущими побоями. Вероятно, иракцы были уверены, что я уже раскололся, и лишь хотели чуточку меня подбодрить. Все продолжалось меньше минуты.

Я снова оказался на стуле, учащенно дыша, с окровавленным лицом.

— Пойми, Энди, мы пытаемся тебе помочь. Разве ты не хочешь нам помочь?

— Хочу, но я ничего не знаю. Я помогаю вам, насколько это в моих силах.

— Где твои отец и мать?

Я повторил свой рассказ.

— Но почему ты не знаешь, где живет в Америке твоя мать?

— Я этого не знаю, потому что не поддерживаю с ней никаких отношений. Она бросила меня. Уехала в Америку, а я пошел в армию.

— Когда ты записался в армию?

— В шестнадцать лет.

— Почему?

— Мне всегда хотелось помогать людям, вот почему я стал санитаром. Я не хочу воевать. Я всегда был против войн.

Все эти разговоры о моей семье были призваны сбить меня с толку. Не знаю, может быть, этот офицер считал делом чести расколоть меня до конца.

— Энди, послушай, так у нас ничего не получится.

Снова начались побои. Постепенно тело к ним привыкает, и человек начинает терять сознание быстрее. Рассудок работает в две стороны. Одна половина говорит, что ты отключился, а другая действительно отключается. Это все равно что лежать в кровати после тяжкого похмелья — все кружится, и тоненький голосок твердит: «больше ни капли». На этот раз я полностью вышел из игры. Досталось мне здорово. Теперь я больше не притворялся. Я потерял ощущение реальности. Я отключился, а когда пришел в себя, ощущения реальности по-прежнему не было.

Очнулся я от того, что один из парней загасил мне о затылок сигарету.

Я находился во мраке. С завязанными глазами и в наручниках, я лежал лицом вниз на траве. Голова у меня раскалывалась от боли. В ушах звенело и жгло.

Я ощутил лицом тепло солнца. Представил себе, какое оно яркое. У меня в голове был сплошной туман, но я рассудил, что в какой-то момент меня выволокли из комнаты и швырнули на улицу. Мне хотелось дать отдых голове, но на одной щеке я не мог лежать из-за опухоли, а на другой — из-за ссадин.

Рядом со мной послышался голос Динджера. Об него тоже гасили сигареты. Я так обрадовался, услышав его голос, хотя он лишь стонал и кричал. Я не мог его видеть, не мог к нему прикоснуться, потому что лежал лицом в противоположную сторону, но я знал, что он здесь. Мне стало чуточку спокойнее.

Судя по всему, охранников, которые использовали нас в качестве пепельниц, было трое или четверо. За последние несколько дней мы доставили им много неприятностей, и теперь они, несомненно, отрывались по полной.

Подошли другие солдаты, поглазеть на зрелище и принять в нем участие пинком и кулаком. Они смеялись, издеваясь над нами. Один засунул мне за ухо зажженную сигарету и оставил там тлеть. Остальных это привело в восторг.

Даже с завязанными глазами я старался держать лицо опущенным, чтобы выглядеть испуганным и сломленным. Мне очень хотелось увидеть Динджера. Я должен был прикоснуться к нему, прочувствовать физически, что он рядом. Мне была нужна поддержка.

Спасаясь от тлеющей за ухом сигареты, я принялся отчаянно мотать головой, и повязка сползла с глаз на нос. Я наконец увидел солнечный свет. С завязанными глазами человека постоянно терзает страх, потому что он чувствует себя совершенно беспомощным и уязвимым.

«Если это мой последний час, — сказал я себе, — постараемся увидеть как можно больше». Небо было чистым и голубым. Мы лежали под маленьким фруктовым деревцом, на котором сидела птичка. Птичка зачирикала. Метрах в двадцати позади завелся двигатель, машина тронулась с места. Кто-то говорил. Все это было так умиротворенно и мило. Из-за стены доносился шум города, гудки клаксонов, рев машин и гомон голосов. Я услышал, как метрах в пятидесяти открылись и закрылись главные ворота, выпуская машину. Ее шум быстро затих вдали. Я чувствовал себя так уютно и безопасно, словно лежал в огороженном забором саду, где-то совсем в другой стране.

Я размышлял: «Я сделал все, что было в моих силах. Если этому суждено случиться, пусть лучше это произойдет прямо сейчас». У меня не было почти никаких мыслей о Джилли или Кэти. Я проходил через все это, лежа в канаве под мостиком: еще тогда я решил, что если все равно не в моих силах что-либо предпринять, сейчас не время об этом беспокоиться. В финансовом плане я постарался обеспечить их как можно лучше. Приготовил все необходимые письма и бумаги. И в конечном счете они знают, что я их люблю, и я знаю, что они меня любят. Так что никаких особых проблем не будет; им сообщат о моей смерти, и на том все закончится.