Близнецы-соперники - Роберт Ладлэм

— Иди в дом, — сказал он. — Я скоро приду.

— А письмо...

— Конечно, — ответил он на ее невысказанный вопрос, сложил письмо в конверт и отдал ей. — Прочти.

— Ты вымокнешь до нитки. Сейчас хлынет ливень.

— Дождь освежает. Ты же знаешь, я люблю дождь. — Он улыбнулся ей. — Потом, когда прочитаешь письмо, помоги мне снять корсет, и поговорим.

Она постояла рядом некоторое время, он ощущал на себе ее взгляд. Но, как обычно, она оставит его одного, раз он просил.

Его бил легкий озноб — от мыслей, не от дождя. Письмо от Альдобрини оказалось не первым признаком того, что поезд из Салоник вновь замаячил на горизонте его судьбы. Джейн он ничего не рассказывал, ибо ничего конкретного и не произошло — лишь несколько тревожных случайностей.

Три месяца назад он отправился в больницу, где ему предстояло перенести очередную корректирующую ортопедическую операцию. Спустя несколько дней после операции к нему пришел посетитель, удививший и немного встревоживший его: представитель архиепископа Нью-Йорка. Он представился как монсеньор Лэнд. Он вернулся в Соединенные Штаты, проведя много лет в Риме, и ему захотелось повидать Виктора: работая в ватиканских архивах, он случайно набрел на удивительные документы.

Священник держался почтительно, причем Фонтина поразило то, что тот имел полное представление о его физическом состоянии и знал о семейной трагедии куда больше, чем могло бы быть известно просто сердобольному визитеру.

Это были очень странные полчаса. Священник сказал, что занимается историей. Он наткнулся в архивах на документы, где излагались печальные факты о возникших некогда трениях между кланом Фонтини-Кристи и Ватиканом, которые и привели к разрыву северных синьоров со священным престолом. Когда Виктор поправится, предложил священник, они могли бы встретиться и обсудить прошлое его семейства. Историческое прошлое Фонтини-Кристи. И, прощаясь, священник впрямую намекнул на нападение, произошедшее в Кампо-ди-Фьори.В страданиях и боли, причиненных прелатом-маньяком, нельзя обвинять всю церковь, сказал он.

А пять недель спустя произошел еще один странный случай. Виктор сидел в своем вашингтонском офисе, готовясь к выступлению в сенате по проблемам налоговых льгот для американских торговых кораблей, плавающих под парагвайским флагом. Зазвенел зуммер селектора.

— Мистер Фонтин, к вам пришел мистер Теодор Дакакос. Он говорит, что хочет засвидетельствовать вам свое почтение.

Дакакос был одним из молодых греческих магнатов-судовладельцев — удачливый соперник Онассиса в Ньяркоса, пользующийся куда большей, чем эти двое симпатией в коммерческих кругах. Фонтин попросил секретаршу впустить его.

Дакакос оказался крупным мужчиной с открытым лицом, которое больше подошло бы игроку в американский футбол, чем финансовому гиганту. Было ему около сорока, по-английски он говорил очень правильнее как прилежный студент.

Он прилетел в Вашингтон, чтобы присутствовать ia слушаниях — возможно, чтобы узнать что-то для себя новое, поучиться.

Виктор рассмеялся. Репутацию честного малого, которой пользовался грек, можно было сравнить лишь с его легендарным деловым чутьем. Фонтин ему так и сказал.

— Мне просто очень повезло в жизни. В юном возрасте мне представилась возможность получить образование в общине доброго, хотя и малоизвестного религиозного братства.

— Вам и впрямь повезло!

— Мои родители были не из богатых, но они верно служили своей церкви. Способами, которых я сегодня непонимаю.

Молодой греческий магнат явно вкладывал в свои слова какой-то дополнительный смысл, но Фонтин не мог понять какой.

— Пути благодарности, как и пути Господни, неисповедимы, — сказал улыбаясь Виктор. — У вас блестящая репутация. Вы оправдываете усилия тех, кто вам помогал.

— Теодор — мое первое имя, мистер Фонтин. Полностью меня зовут Теодор Аннаксас Дакакос. В годы учения меня называли Аннаксас-младший. Это вам ни о чем не говорит?

— В каком смысле?

— То, что мое второе имя — Аннаксас.

— Знаете, за многие годы я имел дело с сотнями ваших соплеменников. Но не помню, чтобы я был знаком с кем-то по имени Аннаксас.

Грек некоторое время молчал. Потом тихо произнес:

— Я вам верю.

Наконец, третий случай был самый невероятный, он вернул настолько зримые воспоминания о расстреле в Кампо-ди-Фьори, что Фонтин не на шутку разволновался. Это произошло всего десять дней назад в Лос-Анджелесе. Он остановился в отеле «Беверли-Хиллз», прибыв на конференцию, организованную двумя компаниями, которые намеревались объединиться. Его вызвали для консультаций по некоторым спорным вопросам. Задача была невыполнима.

Потому-то он и грелся на солнышке днем, вместо того чтобы сидеть в конференц-зале отеля, выслушивая доводы адвокатов, которые пытались обосновать претензии своих клиентов. Он потягивал кампари за столиком около бассейна под открытым небом и не уставал поражаться обилию импозантных людей, которым явно не нужно было беспокоиться о хлебе насущном.

— Guten Tag, mein Heir.

Говорившей было лет пятьдесят — возраст, который обеспеченные дамы легко могут скрыть с помощью косметики. Среднего роста, хорошо сложена, перемежающиеся светлые и темные пряди. Белые брюки и голубая блузка. На глазах темные очки в серебряной оправе. Немецкий явно был ее родным, а не выученным языком. Он ответил ей на своем правильном, куда менее естественном немецком и неловко поднялся.

— Добрый день. Мы знакомы? Извините, но я вас не припоминаю.

— Пожалуйста, садитесь. Вам трудно стоять. Я знаю.

— Да? Значит, мы встречались.

Женщина села напротив. Она продолжала по-английски:

— Да. Но у вас тогда было много других забот. Вы тогда были солдатом.

— Это было во время войны?

— Вы летели из Мюнхена в Мюльгейм. И там, в самолете была шлюха, вывезенная из концлагеря. Ее сопровождали три вермахтских скота. Скоты худшие, чем она, — так я себя успокаиваю.

— Боже мой! — изумился Фонтин. — Да вы же были тогда совсем девочка! Что же с вами случилось?

Она рассказала ему свою историю. Ее забрали бойцы французского Сопротивления в лагерь для перемещенных лиц к юго-западу от Монбельяра. Там в течение нескольких месяцев она прожила в сплошных муках, которые, по ее словам, не поддаются описанию, — у нее началась «ломка». Много раз она пыталась покончить с собой, но у французов были иные планы относительно нее. Они полагали, что, когда действие наркотиков пройдет, ее ожившие воспоминания подвигнут ее к согласию стать их тайным агентом.

— Конечно, они были правы, — сказала женщина за столиком на патио отеля «Беверли-Хиллз». — Они следили за мной день и ночь, мужчины и женщины. Мужчинам это даже доставляло удовольствие — французы никогда не упускают случая, не правда ли?