Разборки в Токио - Айзек Адамсон

Застыв на стуле, он тупо смотрел на меня. Мгновение мы оба не шевелились. Было слышно, как пленка шлепает о проектор и шумит вентилятор лампы. Набико, не отрывая от меня взгляда, медленно встал и сделал шаг ко мне. Я напрягся. Он выключил проектор. Конец пленки крутнулся несколько раз и замер.

Набико снова сел на стул рядом с тумбочкой. Сделал долгий выдох, как бы готовясь к разговору. Но вместо этого вытянул из тумбочки ящик. Быстро сунув туда руку, достал полуавтоматическую девятимиллиметровую «беретту». Похоже, он знал, как с ней обращаться.

Наведя на меня пистолет, он впервые за весь вечер искренне улыбнулся. Затем встал и жестом велел мне следовать на кухню. Я сделал четыре шага и сел на стул. Подтянув другой стул, он сел напротив, благоразумно соблюдая дистанцию. Он внимательно за мной наблюдал, стараясь оценить мою реакцию. Я вообще уже не реагировал.

— Есть очень много такого, чего никто не знает о Сато Мигусё, — серьезно сказал он. Обдумав этот факт, он продолжил: — Полагаю, правильнее будет сказать, что есть такое, чего о нем не знает никто в мире. Никто, кроме меня.

— Скажем, как он на самом деле умер.

Набико усмехнулся, как будто я неудачно пошутил:

— Как он умер, знают все. Задохнулся от дыма. Я говорю о том, что было раньше. О предыстории его характера, его подоплеке, если угодно. — Он умолк и зашмыгал носом.

Такого тона я не ожидал. Я ждал надменности злодея, который толкует о своем главном преступлении герою, держа его на мушке. Но Набико был просто печален, ни капли самодовольства. Слова застревали у него в глотке.

— Многие считают, убеждены, что истинно великие люди, особенно в искусстве, не вписываются в рамки обычной морали. Ради достижения величия они могут делать то, что других отталкивает. — Он запнулся. Он не мог посмотреть мне в глаза.

— Судьи на это не купятся, — сказал я. — Судьи ненавидят артистов.

— А я не о себе говорю, — сердито сказал он. — А о нем. О том, кем он был. Что бы он ни вытворял, люди его прощали. Говорили — «артистический темперамент». Ладно, все хорошо и прекрасно. Хорошо и прекрасно.

— Набико, — спокойно сказал я, — о чем вы?

Он всхлипнул, попытался заговорить, и наконец слова потекли беспорядочно вперемешку со слезами:

— А как же я? Артистический темперамент. Всю жизнь избегать ответственности. Все время отказывать в помощи, отвергать меня даже в самом конце. Ты все не так понял. Называть меня чокнутым. Меня! Он знал. Он знал. И что он делает? Сценарий нуждается в доработке! Этот герой слишком плоский, эта сюжетная линия неправдоподобна. Ведет себя так, будто ему двадцать. Вовсю гуляет с этой сукой. Когда я… всю жизнь. Пашу как вол. Работаю, не покладая рук, и получаю отказ. Неприятие и отказ. Я думал — встречусь с ним с глазу на глаз. Поговорю прямо, без формальностей. Выскажу все. Он должен понять. Я упомяну свою маму. Но тут появляется она…

Он зарыдал. На него накатило быстро и неотвратимо. Пистолет лежал у него на коленях, а он сидел, медленно раскачиваясь туда-сюда. Я мог с легкостью отобрать у него пистолет, но решил, что нет необходимости. Набико слишком погружен в свой катарсис и угрозы не представляет. Вскоре он взял себя в руки. Вытерев лицо рукавом, он поднял на меня покрасневшие глаза.

— Итак, теперь вы поняли. — тихо начал он. — Сато Мигусё был моим отцом.

Быстро приближался рассвет. На темно-синее небо пробирались оранжевые всполохи. Я дал ему время выплакаться. Ему это было необходимо. Подробности я узнаю позже, когда у него мозги прояснятся. Рассказ его толком ничего не объяснил. Я узнал только, что Сато был его отцом, но своего отцовства не признавал. И что Сато не особо нравился сценарий «Разборок в Токио». Не знаю, сколько прошло времени, но думаю, достаточно. Мне надо было спросить еще кое-что.

— А Флердоранж?

— Флердоранж, — раздраженно воскликнул Набико. — Ну, вы в точности как он. Вас только какая-нибудь глупая мэгуми-но ко[83]интересует.

Громко выдохнув, он потер глаза.

— Она была там, — сказал он спустя некоторое время. — В Саду. Мы с Сато разговаривали. Он отослал ее из комнаты, пока мы просматривали сценарий. Он мне ездил по ушам. Я почему-то решил, что, может, он изменит свое отношение, если я скажу, что мы оба думаем. Годы шли, а он ни разу не признал, что нас связывают скрытые узы. Я знаю, что он знает, размышлял я. Он знает, что я знаю. Ну так давайте скажем об этом вслух. Я так и сделал. А он засмеялся. Мой собственный гребаный папаша смеялся надо мной, вел себя так, будто это удачная шутка. Мне хотелось его стукнуть. Один раз, понимаете? Я имел право — после того, что он сделал. Ну, я ему и врезал. Всего один раз. А потом — не знаю. Я просто не мог остановиться. Видя, как он смеется, я не мог остановиться. И не остановился, пока она не сошла по лестнице.