Холодное время - Фред Варгас

Адамберг встретился с Вейренком у стойки регистрации на рейс, улетавший в 14.30 в Рейкьявик. Очередь была небольшая, апрель не туристический сезон. В основном бизнесмены и множество светловолосых, скорее даже белокурых детей – исландцы возвращались домой на пасхальные каникулы. Мирные исландцы путешествовали налегке, тогда как Адамберг и Вейренк с увесистыми рюкзаками явно собрались обороняться от ледяных укусов. С другой стороны, этот островок был с причудами.

Вейренк отказался сдать билет Ретанкур, и рядом с ними в самолете пустовало предназначенное ей место.

– Я видел ее в очереди на регистрацию, – сказал он, усаживаясь. – Ретанкур. Она даже движения не сделала в нашу сторону, лицо замкнутое, как устричная раковина. Ну, знаешь, бывают устрицы, которые, как ни бейся, не откроешь, так что в конце концов приходится их выкинуть или разбить молотком.

– Ясно.

– Что в ее случае означает: “Даже не вздумайте спрашивать меня, почему я пришла”.

– И почему же она пришла, по-твоему?

– Либо она уверена, что два слабака вроде нас не выживут в такой экспедиции, и считает своим долгом защитить нас от враждебной стихии…

– Либо ее все же чем-то заинтриговала загадка теплого острова.

– Камень? Думаешь, она рассчитывает набраться на нем сил?

– Только не это, – сказал Адамберг. – Тогда она станет чересчур могучей и рано или поздно просто лопнет. Ей лучше вообще к нему не подходить.

– Либо она не хочет принимать участие в бунте – который при этом поддерживает, – чтобы не усугублять его. Без нее недовольные лишаются весомой поддержки. Видимо, сейчас там царит полный разброд: почему Ретанкур отправилась с ними в Исландию? Кто прав, кто неправ?

В салон вошли последние пассажиры, и Ретанкур направилась к ним, глядя в сторону. Адамберг поднял подлокотники кресла и прижался к Вейренку, чтобы оставить побольше места пышнотелой коллеге, поскольку узкое сиденье не было рассчитано на такие габариты. На взлете все хранили молчание. Ретанкур невидящим взглядом уткнулась в какой-то журнал.

– Над Исландией, насколько я понял, ни облачка, – сказал Вейренк.

– Вы чихнуть не успеете, как погода изменится, – отозвался Адамберг.

– Да.

– Но Рекавика мы даже не увидим.

– Рейкьявика.

– Я не могу это произнести.

– Фасады домов там красные, синие, белые, розовые и желтые, – продолжал Вейренк. – Озера и скалы, черные и заснеженные горы.

– Красиво, должно быть.

– Наверняка.

– Я все-таки выучил, как будет “до свидания” и “спасибо”. – Адамберг вынул из кармана брюк бумажную карточку. Bless и takk.

– А “здравствуйте”?

– Слишком сложно.

– На этом далеко не уедешь.

– При нас будет посольский переводчик. Он ждет нас с табличкой в зале прилета.

– Надо будет что-нибудь съесть в аэропорту.

– Ага.

– Как ты думаешь, что там можно съесть?

– Копченую рыбу.

– Или какую-нибудь международную жратву.

Ноль внимания. Даже не шелохнулась. Как они ни старались растормошить онемевшую Ретанкур, их усилия не увенчались успехом.

Они приземлились, наспех что-то проглотили, но Ретанкур так и не проронила ни слова.

– Вот повеселимся-то, – шепнул Вейренк. – Придется целыми днями таскать ее за собой как изваяние.

– Не исключено.

– Может, оставим ее тут? Сбежим потихоньку?

– Поздно, Вейренк.

Адамберг посмотрел на экран мобильника.

– Допрос потомка Сансона начнется в семь, – сказал он. – Сейчас почти пять, так что, учитывая два часа разницы, пора выходить в интернет.

На неподвижном лице Ретанкур что-то промелькнуло. Она чуть менее неохотно последовала за ними к столу, и Адамберг подключил вай-фай.

– У нас будет только звук, – сказал он. – Уровень громкости этой тёльвы оставляет желать. Давайте воздержимся от комментариев во время допроса.

– Не думаю, что лейтенант Ретанкур будет нам помехой, – отважился пошутить Вейренк в ее присутствии.

– Нет, – поддержал его Адамберг. – Виолетта идет с нами словно на Голгофу. Хотя Исландия – красивая страна.

– Очень красивая.

– Очень красивая, – повторил Адамберг.

– Увлекательное путешествие.

– Не то слово.

– На редкость.

– На редкость.

Допрос Рене Левалле, потомка палача, начался с опозданием. Его вели Данглар, Мордан и Жюстен.

– Я могу узнать, какого черта я тут торчу?

Хриплый голос, с парижским грассирующим выговором.

– Как вам уже сказали, вы находитесь здесь в качестве свидетеля, – начал Данглар.

– Свидетеля чего?

– Всему свое время. Ваша профессия, господин Левалле?

– Я работаю на бойнях Мерсена, в Ивлине.

– И кого вы там забиваете?

– Крупный рогатый скот, кого еще. И чтоб вы знали, у нас гуманный забой, все по закону.

– То есть?

– Сначала мы их глушим током, ну, чтобы они не соображали, когда их режут, ну вот. Вообще, честно говоря, это не всегда срабатывает.

– Вам нравится ваше занятие?

– Ну, жрать-то надо. И народ доволен, что находятся парни, желающие этим заниматься, скажете нет? Когда в тарелке стейк, вопросов не задают, все довольны. Мы жертвуем собой, если хотите.

– Как другие парни жертвовали собой, становясь палачами.

– При чем тут это?

– При том, что вы потомок знаменитого семейства палачей.

– Какого хрена? – возмутился Левалле. – Да, они, жертвуя собой, запускали гильотину. В наше время можно было бы работать профессиональнее. Их предварительно оглушали бы.

– В наше время смертная казнь отменена, господин Левалле.

– Так я свидетель чего тогда?

– Заседаний Национального Конвента, восстановленных Обществом по изучению письменного наследия Максимилиана Робеспьера.