Смерть с отсрочкой - Крис Хаслэм

— Кажется, легкий сердечный приступ.

— Я везу вас в больницу, — кивнул Ник. — Старайтесь не двигаться.

— Не будьте идиотом, черт побери. Не поеду в больницу.

— Вы плохо себя чувствуете.

— Болван, я хорошо себя чувствую. Мне почти девяносто лет, будь я проклят.

— У вас только что был сердечный приступ. Мы едем в больницу, мистер Стармен, и это мое последнее слово.

— Привезете меня в больницу, и я уже оттуда не выйду. Со мной и с нашим делом будет покончено.

Ник сглотнул, тупо глядя на дорогу.

— Плевать, — сказал он наконец. — Едем в реанимацию.

Сидней хрипло рассмеялся:

— Славное у вас сердце, мистер Крик.

— Лучше вашего, мистер Стармен.

— Во всех отношениях. Но не надо при осмыслении жизни ошибочно путать количество с качеством. Как я уже сказал, мне под девяносто, и лучше умереть здесь, под солнцем, чем под флуоресцентной трубкой в какой-нибудь богомерзкой больнице. Понятно?

— Ваша жизнь — вам решать, — вздохнул Ник.

— Спасибо, мистер Крик. Дайте мне свой экземпляр завещания.

— Не валяйте дурака.

Сидней облизал губы желтым языком.

— В следующий раз я могу не очнуться. Дайте подписать бумагу. — Он полез в карман за авторучкой, задохнувшись от усилия.

Ник протянул коричневый конверт, следя одним глазом, как Сидней царапает внизу подпись.

— Вот, — сказал он, надевая колпачок на ручку. — Готово. Свидетеля можно потом попросить подписаться. Есть вода?

Ник протянул бурдюк с висевшими на горлышке маленькими черными верблюдиками, звякавшими о потускневшее серебряное кольцо, и у Сиднея снова едва не случился сердечный спазм.

— Девушка вам его принесла? — пропыхтел он.

Ник кивнул.

— Знакомый?

— Марокканский… С контрольно-пропускного пункта… — пробормотал Сидней, вертя в руках гладкий черный пузырь. Голос его прервался.

— Говорите, — потребовал Ник, опасаясь очередного приступа. — Рассказывайте про контрольно-пропускной пункт. Рассказывайте про этот бурдюк.

Гильберто Мендес Сегура целый час после рассвета тащился в батальонную штаб-квартиру, где неразборчиво выложил старательно отрепетированную версию произошедшего дежурному лейтенанту Эрнесто Сапата Хименесу с омраченным лицом и прищуренными глазами. Форма, залитая кровью сослуживцев, свидетельствовала о его храбрости, а пропитанные мочой штаны о трусости. Сегура доложил, что в три с чем-то утра грузовик с десятком анархистов, если не больше, прорвался на контрольно-пропускной пункт и завязал отчаянную перестрелку с охраной. Лейтенант вызвал майора, майор отправил мотоциклиста в полковой штаб и только после этого предложил Сегуре сесть.

Через час прибыли немцы в трех грузовиках, и Сегура уже пожалел, что не сдержал язык за зубами. Он вскочил перед офицером в безупречной форме полковника легиона «Кондор», который раздраженно вошел в крестьянский дом, отдав взмахом руки честь на испанский манер.

— Полковник Клаус фон Виттенбург, — без акцента представился он по-кастильски. — Этот?

Майор кивнул.

— Докладывайте, рядовой.

Все произошло очень быстро, объяснил Сегура. Он сменился с дежурства, но встал, услышав первый выстрел.

— Хорошо, — одобрительно кивнул немец. — Что дальше?

Сегура рассказал, что вступил в бой с врагом, троих убил и двоих ранил, пока его товарищей обстреливали с обеих сторон.

— С обеих сторон? — переспросил полковник, на которого сообщение явно произвело впечатление.

— Э-э-э… да, господин, — подтвердил Сегура.

Фон Виттенбург медленно кивнул, махнул лейтенанту:

— Бумагу и карандаш.

Сегура добавил, что лично видел, как добивали раненого рекрута, как противники забрали своих убитых и раненых и устремились глубоко в горы в северо-восточном направлении.

— Нарисуйте, — прервал его немец, протягивая прозрачную ротаторную бумагу и карандаш. — Ну?

— Бумагу не на что положить, господин. — Сегура вдруг понял, что полковник насквозь его видит. Щеки виновато вспыхнули, по спине потекла струйка пота.

— Встаньте на колени, положите на сиденье стула, — предложил фон Виттенбург. Пока Сегура рисовал, он закурил, склонился над его плечом, выпуская дым в рисунок. — Значит, вы вышли из укрытия и пересекли дорогу, чтобы атаковать противника с той стороны?

— Да, господин.

— Очень смело. — Немец взглянул на майора-испанца. — Какой у нас тут храбрец.

Он протянул Сегуре сигарету и предложил садиться. На разбитом кухонном столе стояла полупустая бутылка бренди, но выпить солдату офицеры не предложили, несмотря на его издерганные нервы. Сегура слышал, что на той стороне нет никаких чинов и званий — офицеров выбирают комитеты. Справедливая и честная система.

— А где ваше оружие? — поинтересовался немецкий полковник.

— Оружие, господин? — переспросил Сегура.

Немец кивнул.

Сегура зарделся.

— Э-э-э… я его… потерял, господин. То есть не потерял, оно просто сломалось… видно, от вражеской пули… пришло в негодность.

Суровый ветеран-капрал, которого Сегура в последний раз видел влезавшим в кузов вражеского фургона, однажды рассказывал, как винтовку одного его приятеля пополам перебила выпущенная коммунистами пуля. Вполне возможно.

Полковник взглянул на него:

— Говорите, сломалось?

— Так точно, господин.

— В каком месте?

Сегура вскинул воображаемую винтовку. Крестьянский дом неожиданно показался очень тесным и жарким, душный воздух наполнился тошнотворной смесью пота, парафина, чеснока и черного табака.

— Вот тут. — Сегура указал на воображаемый приклад.

— После этого вы убежали?

— Да, господин… то есть нет. Находился в укрытии, другого оружия не было. Сидел, пока они не уехали.

— Значит, осталось пять анархистов?

— Совершенно верно, господин.

— И вы лично каждого пересчитали?

— Так точно, господин.

— Можете описать тех, кого не сумели убить?

— Да, господин, — промямлил Сегура. — Худой блондин, похожий на немца, убежал, когда меня увидел.

— Похожий на немца?

— Да, хоть они говорили между собой по-английски.

Офицер поднял брови.

— По-английски? Вы знаете английский?

Сегура вспыхнул. Он сказал слишком много, погубив тщательно продуманную легенду.