Алхимик - Питер Джеймс

Лондон. Вторник, 15 ноября 1994 года

Ресторан был почти пуст, и заунывная тайская музыка лишь усугубляла мрачное настроение, царящее в этом заведении. Темно-синие скатерти, светло-голубые стены, экзотические рыбы, плавающие в освещенных гротах огромных аквариумов. Две официантки с застывшими восковыми улыбками на лицах.

Анна Стерлинг, облаченная в свой обычный наряд из мешковатого свитера и черных легинсов, опустила меню — большой ламинированный лист в папке с мраморными разводами, на которой золотом был вытиснен буддистский храм, — и посмотрела на Монти.

Сегодня вечером Анна была в хорошем настроении, счастливой и куда более раскованной — такой Монти давно уже ее не видела. Ее густые вьющиеся волосы были завязаны узлом на затылке, а лицо снова обрело изящество и тонкость черт.

— Я беременна! — объявила Анна.

— Ну! — сказала Монти. — В самом деле?

— Да. В самом деле!

— Это чудесно! Как давно ты узнала? — Она старалась не показать виду, что вместе с радостью, которую она испытала за свою подругу, ее кольнула и ревность.

— Получила подтверждение сегодня утром. У меня уже шесть недель — но я не хотела слишком рано делиться надеждами.

— Когда срок родов?

— 10 июня.

— Прекрасно! — сказала Монти. — Какая чудесная новость! Мы должны отметить ее шампанским!

Анна отрицательно покачала головой:

— Я хочу несколько недель продержаться на низкокалорийной диете — пока не пройдет опасный период. Я никому не собиралась рассказывать — только тебе и Марку. Мне почему-то кажется, что это плохая примета — начать рассказывать всему миру.

Монти кивнула.

— Так как ты себя чувствуешь? Должно быть, вне себя от счастья.

— Так и есть. И еще я немного нервничаю… — Она прервалась, делая заказ подошедшей официантке.

Монти, сидевшая по другую сторону стола, думала, как за эти годы изменилась ее подруга, и пыталась понять, изменилась ли она тоже. В школе Анна была сущим сорванцом; она была не чужда эскападам и в любом коллективе тут же становилась лидером; в их браке с Марком именно Анна играла главенствующую роль. В каком-то смысле она была воплощением современной женщины, и тем не менее, когда Монти смотрела на нее, она убеждалась, что в Анне появилось что-то совершенно новое — глубокое восхищение той искоркой человеческой жизни, которую она носит в своем чреве.

В памяти Монти скользнула черная тень. «Матернокс». Беременность Анны объясняется тем, что она принимала «Матернокс»? «Матернокс» ли помог ей забеременеть?

И должна ли она предупредить ее?

Предупредить о чем? Три беременности из миллионов и миллионов успешных беременностей с помощью «Матернокса» кончились неудачами? Тем более нет никаких доказательств, что причиной проблемы был именно «Матернокс», — требуется отследить гораздо больше случаев, чтобы была установлена причинная связь. Предупреждение может напугать ее… может, это бессмысленно?

И поблагодарит ли ее Анна? Или подумает, что это зависть? Укол задетого самолюбия?

Монти решила, что, рассказав ей, она ничего не добьется, во всяком случае сейчас, пока у нее нет на руках более убедительных доказательств. Так что она подождала, пока появились их напитки, и, подняв свой бокал, чокнулась с Анной.

— За малыша!

— Я хочу, чтобы ты была крестной матерью, Монти. Будешь?

Монти сделала глоток и почувствовала на губах холод ледяных кубиков.

— Конечно, — сказала она. — Спасибо тебе, я… я очень рада. Ты уже придумала имя?

— Да. И даже два — для мальчика и для девочки.