Лесная смерть - Брижит Обер

— А они так ничего и не обнаружили? Ну, скажем, отпечатки следов или шин, клочки одежды? — живо включается в разговор Иветта, уже готовая чуть ли не начать расследование.

— Ничего. У них нет ровным счетом ничего! Кроме того факта, что все четверо несчастных были удушены.

— А… гм… как насчет следов насилия?

— Нет; даже этого нет. Просто задушены.

— Странное дело, — бормочет Иветта; все это время она беспрестанно снует по комнате (должно быть, «занимается пылью»). — Ведь детишек такого возраста убивают, как правило, по сексуальным мотивам.

— Правда? Но как бы там ни было, об этом они не говорили. Хуже всего то, что, по крайней мере, с тремя из матерей я неплохо знакома. Одна из них работает на почте в Ла Веррьер. Вторая — продавщицей в табачной лавочке Леклерка. Третья — мадам Массне; как я уже говорила, она — моя пациентка.

— А что за семья у четвертого?

— Об этих людях я вовсе ничего не знаю. По телевизору сказали, что отец убитого мальчика работает в банке. Сниматься они отказались.

Ну конечно же, это они! Вот если бы только наша Екатерина Великая и с ними была знакома… Впрочем, разве от этого что-нибудь изменилось бы? Вряд ли она когда-нибудь сообразит, что я не просто какое-то бревно. Ведь для этого нужно было бы как следует в меня вглядеться. Но даже если бы такое вдруг случилось, мне и самой трудно представить, каким образом я попыталась бы передать ей столь непростую иноформацию…

Пришел доктор Рэйбо. Он осматривает меня — куда более внимательно, чем обычно. Явление вполне объяснимое: на улице хлещет дождь, так что сегодня на доске по озеру не покатаешься. Он ощупал меня всю, с головы до ног, а я, воспользовавшись случаем, принялась демонстрировать свое достижение с указательным пальцем на левой руке, поднимая и опуская его много раз подряд. Доктор позвал Иветту и спросил, часто ли я такое делаю. Она ответила, что понятия не имеет. Он велел ей внимательно проследить за этим явлением. Я сощурила глаза и попыталась было повернуть голову, однако желаемого результата мне достичь не удалось. Доктор решил, что у меня нечто вроде судорожного припадка, после чего они дружно удерживали меня в кресле — до тех пор, пока мне не стало «лучше». В заключение Рэйбо заявил, что я, похоже, начинаю вновь обретать какие-то частицы двигательных способностей. В ближайшее время он поговорит об этом с профессором Комбре. «Однако в данном случае не стоит питать особых надежд», — под занавес заметил он. Вполне возможно, что это всего лишь рефлекторные явления сугубо механического характера — так называемая «хроническая судорога».

Вот уже почти восемь месяцев я живу словно в каком-то бесконечно темном туннеле. Вот если бы… Нет, ни в коем случае нельзя тешить себя пустыми надеждами.

— Мадемуазель Элиза! Ку-ку! Это я!

Успокойся, Иветта, никакого чуда не произошло. Я по-прежнему сижу в своей коляске, словно куль с мукой.

— Ни за что не догадаетесь, кого я только что встретила! Как раз возле почты. Виржини с родителями! Как жаль все же, что вам пришлось лишиться кинотеатра, — мы могли бы вручить им пригласительные билеты. На этой неделе там идет «Книга джунглей».

Такое ощущение, будто стадо слонов неспешно протопало по моему сердцу.

— А поскольку мы были совсем рядом отсюда, я показала им наш дом… Жену зовут Элен. Очень хорошенькая женщина: стройная брюнетка с огромными голубыми глазами. И очень белой кожей. А мужа зовут Поль. Поль и Элен Фанстан.

Точно они! Виржини сказала правду: ее брат действительно был убит.

— Такой элегантный мужчина, и лицо у него очень красивое — в духе Пола Ньюмена; причем на редкость симпатичный, — продолжает Иветта. — И очень мужественного вида. Ну совсем как… ладно… чего уж там говорить…

Прекрасно понимаю: ты хотела сказать: «совсем как Бенуа». Разве такое возможно? Бенуа был просто уникален. К тому же он походил скорее на Роберта Редфорда, так что…

— Мы поболтали немножко о том о сем, а потом я предложила им зайти к нам как-нибудь вечерком пропустить по рюмочке. Соседи все-таки! И знаете? Они согласились! Они зайдут к нам в среду вместе с малышкой.

Браво, Иветта! Могу себе представить, до какой степени она, должно быть, разжалобила их моей несчастной участью, коль скоро ей удалось заманить их к нам в гости!

— И насчет его сына я оказалась права!

Тут Иветта несколько понижает голос и говорит так, как если бы мы с ней оказались вдруг в церкви:

— Его сын умер два года назад. Он — один из тех несчастных мальчиков, которых нашли задушенными, представляете себе?! Мать Виржини сказала, что они предпочитают не затрагивать эту тему, так что — сами понимаете — я и не стала больше ничего расспрашивать… Потерять ребенка — всегда тяжело, но если он вдобавок был еще и убит…

Да уж, действительно — вряд ли кому-либо приятно распространяться на подобную тему. Рено Фанстан. В девяносто третьем я почти постоянно была в разъездах, меня частенько избирали членом жюри какого-нибудь очередного кинофестиваля, а кроме того — уж не помню, почему — это был период, когда мы с Бенуа как-то плохо ладили между собой. Разумеется, поэтому мне тогда и дела не было до всяких там убийств. Элен и Поль Фанстан. Поль. Имя, которое очень подходит к его голосу. Мужчина, явно уверенный в себе. Интересно, а какие у него глаза — светлые или темные? Брюнет он или блондин? Мне почему-то кажется, что брюнет. А Виржини — блондинка с длинными волосами; похожа на маленькую хорошенькую куклу. Неужели они — красавец Поль со своей дочуркой — и вправду способны прийти к нам в гости? Что-то я в этом не слишком уверена.

Среды я дожидалась в каком-то поистине лихорадочном нетерпении. Ощущение было такое, будто время вовсе остановилось. Подобного состояния я не испытывала, пожалуй, со времен наших первых встреч с Бенуа.

И вот — наступила среда. Я чувствую себя так, словно сижу на электрическом стуле. Смех, да и только.

Иветта с самого утра с головой ушла в какие-то хлопоты по хозяйству. Насколько я ее знаю, она, должно быть, готовит легкую закуску, вполне достойную Букингемского дворца. Меня она уже умыла, одела и — о ужас! — причесала; я, надо полагать, теперь основательно смахиваю на школьницу перед церемонией вручения диплома. По всей форме приведенная в полный порядок, в летнем хлопчатобумажном платье (остается лишь надеяться, что не в платье Иветты) сижу в своей коляске в гостиной возле распахнутого окна. Интересно бы знать, как я сейчас выгляжу. Ну, волосы, наверное, все же по-прежнему темные, и, пожалуй, я все такая же маленькая и худенькая; но вот щеки у меня, должно быть, ввалились — от этого нос всегда кажется длиннее, — а цвет лица, скорее всего, основательно напоминает таблетку аспирина. Ох, а те идиотские волоски, что вечно вырастали у меня под подбородком? «Но они же абсолютно незаметны», — говаривал в свое время Бенуа. Как же — теперь они, надо полагать, отросли до самых колен. Да, гостям будет на что посмотреть: этакий скелет с бородой до пупа, обряженный в платье из клетчатой (или полосатой?) парусины. Где-то неподалеку залаяла собака. Ну и что — эти дурацкие собаки то и дело где-то лают. Звонок в дверь.