Возраст гусеницы - Татьяна Русуберг

— Ничего, я не тороплюсь. — Моя рука с ножом замерла над маслом. — Мне ведь можно тут немного остаться?

— Конечно! — Отец улыбнулся, но между бровей у него залегла морщинка. — Ты же не думал никуда уезжать? Я надеялся, ты здесь поживешь. Если понравится, совсем ко мне переберешься. Места тут полно. А какая природа! Воздух. — Он вдохнул полной грудью. — Тут и море недалеко. И озеро совсем рядом. Правда, маленькое. Скорее пруд.

— Спасибо, но… — Предложение отца застало меня врасплох. Мне очень хотелось пожить у него подольше, но переезжать насовсем? О таком я как-то не думал. — Я же учусь. У меня скоро академ закончится.

— Переведешься! — убежденно заявил отец. — В Нестведе есть гимназия. Туда можно на автобусе ездить. Хотя какой автобус! У тебя права есть?

Я медленно покачал головой, несколько ошарашенный стремительным развитием событий.

— Так сдашь! Я все оплачу, не волнуйся. — Глаза у отца оживленно заблестели, он даже немного кофе на стол пролил, когда чашку ставил. — Сможешь брать мою машину. Я нечасто на ней езжу. Там, правда, ручное управление, но ты враз переучишься. Это легче легкого. Коробка передач — автомат.

— Но на Фанё остался дом, — пробормотал я, уже представляя себя распихивающим свои вещи по ящикам комода в комнате, где провел ночь.

— Продадим, — улыбнулся отец, взмахнув рукой, словно дирижировал невидимым оркестром. — Это же курортное местечко.

Там недвижимость наверняка нарасхват. Мать ведь, наверное, тебе дом завещала?

Я кивнул. И вдруг вспомнил: Маша! Я же обещал, что она на Фанё проведет год. Думал, будем жить в доме вместе.

— Если после выплаты ипотеки деньги останутся, положим их на твой счет, — продолжал рассуждать вслух отец. — Кстати, а тебе, наверное, и страховка полагается. Жизнь Матильды ведь была застрахована?

— Я не могу продать дом, — сказал я, надеясь, что отец переключится и не станет расспрашивать подробнее о страховке. О сделке, которую заключил с Машей, я распространяться не собирался.

— Почему? — нахмурился отец.

— Он старый совсем. — Пришлось импровизировать на ходу. — Просто развалюха. Никому такой не сдался.

— Тогда его можно продать под снос. Земля на Фанё наверняка дорогая. — Папа явно не собирался просто так отказываться от идеи.

— Но у меня с этим домом столько воспоминаний связано! — И это чистая правда. — Там я вырос. И мама… — Я не знал, какие еще найти слова. Не рассказывать же, как я чуть все не спалил, сжигая мамины вещи. Интересно, кстати, а кто пустил красного петуха на нашей ферме — если верны слухи и это действительно был поджог. Может, любовь к огню у нас в крови?

— Да, конечно. Прости, сынок. — Отец, похоже, устыдился своего порыва. — Не хочу на тебя давить. Мы со всем постепенно разберемся. Не будем торопиться. Ты поел?

Я помог отцу убрать посуду в посудомойку и спросил, нельзя ли постирать мои вещи. Вчера так устал, что просто бросил все в рюкзаке, как было. В итоге влажные тряпки уже начали пованивать, и утром пришлось снова напялить отцовское.

— Стиралка и сушилка в заднем коридоре, порошок рядом. Тебе показать, как пользоваться? — предложил отец, подмигнув. — Кстати, мокрую одежду, что на тебе была вчера, я уже постирал. Ее надо только из сушилки достать.

Я смущенно поблагодарил, заявил, что справлюсь сам, и отправился на поиски. Обе машины, поставленные друг на друга, оказались одной фирмы «АЕГ» и были похожи друг на друга, как близнецы. Чтобы разобраться, что есть что, я открыл прозрачную дверцу верхней. В барабане лежали мои чистые, пахнущие знакомой уже отдушкой шмотки. Я вытащил их наружу и тут заметил у самой стенки барабана что-то маленькое и красное. Явно не мое, потому что мои носки и трусы были черного цвета.

Я решил, что отец снизу, из своей коляски, мог не заметить завалившуюся так далеко вещь. Или заметил, но не дотянулся. Вот и шанс хоть как-то ему помочь!

Я засунул руку в барабан и достал наружу… трусики. Женские. Те, что похожи на три связанные вместе веревочки. Как же они называются? Стринги? Ну папа дает! Выходит, агрегат ниже пояса у него по-прежнему работает? А что, такое бывает. Вон как в том фильме, где чернокожий парень нанимается сиделкой к инвалиду. Тот калека вообще одной головой и мог шевелить, а детей зато строгал только так. В смысле, нижняя головка у него таки тоже шевелилась, просто он вроде как не чувствовал никакого кайфа. Вообще ничего не чувствовал. Черт, что за мысли такие, да еще о собственном отце!

Повертев стринги в руках, я положил их рядом со стиралкой. Не идти же к отцу с улыбкой идиота: «Пап, смотри, что я нашел!»

Пока возился со стиркой, туман немного поредел, и отец предложил посмотреть его мастерскую. Оказалось, он работал на дому и вполне успешно. У него был небольшой бизнес по производству эксклюзивных ножей, в том числе и на заказ. Клиенты подобрались как из Дании, так и из-за границы, причем не только из Европы. Отец отправлял свои изделия в США, Южную Америку и даже в Россию. Самый дешевый нож стоил около пяти тысяч крон, или восьмисот долларов. Ну а те, что делались на заказ, уходили иногда по цене более двадцати тысяч крон. В основном отец мастерил ножи для охоты и бушкрафтинга [40], но случалось делать и боевые. Продавал он все через свой сайт «Ламберджек. дк» и канал на «Ютьюбе». Когда я об этом услышал, то прифигел. Мой папа — ютьюбер с ником Ламберджек [41]. Это круто или как?

Мастерская располагалась отдельно от дома, в небольшом, но теплом сарайчике, так что там можно было работать и зимой.

— Вот почему я тут поселился, — сказал отец, показывая расставленные и разложенные в образцовом порядке инструменты. — Когда работаю со сталью, шуму много. А в лесу я никому не мешаю.

Он принялся объяснять назначение разных приспособлений и материалов, где заказывает сталь и дерево для рукоятей, сколько времени в среднем занимает производство одного ножа. Я слушал вполуха. Меня больше занимал готовый товар. Его отец держал в сейфе. Еще бы — холодное оружие, да еще такое дорогое.

Хищные широкие лезвия. Рукояти, удобно ложащиеся в ладонь. Дерево, обработанное так, чтобы сохранился внутренний узор. Совершенный баланс, когда нож кажется продолжением руки. Я никогда не увлекался оружием, рос убежденным пацифистом и совершенно в нем не разбирался. Но даже меня впечатлили созданные отцом красота и гармония дерева и стали.