Вианн - Джоанн Харрис

Он вздохнул.

– Смешно, правда? Впервые за много лет я принял решение. И отказался от него ради дурацкого мешка с котятами.

Он погладил Помпонетт, которая лениво потянулась и выпустила когти.

– И вот мы оба живы.

Он отвел глаза.

– Восемь жизней потрачены, осталась одна.

Я положила ладонь ему на руку и сказала:

– Все совершают ошибки. Каждый день – это чистый лист. Каждый день ты можешь изменить мир к лучшему.

Он кивнул.

– Да, я знаю. И все же…

– Шаг за шагом. Постепенно. Пойдем на кухню. Я приготовлю тебе шоколад. Это поможет нам обоим уснуть.

– Вечно ты со своим шоколадом, – проворчал он, но на этот раз с улыбкой. – А можно мне коньяк вместо него?

– Ни в коем случае, – отрезала я.

Он спустился со мной на кухню.

7

2 декабря 1993 года

Сегодня наш последний день в фургоне перед началом торжественных мероприятий. Ги подавлен, но усердно пакует шоколадные конфеты и завязывает разноцветные ленточки; Стефан трудится на улице – раскрашивает деревянные панели на заброшенных зданиях красными и желтыми завитушками в форме стручков какао и китайских фонариков. А мы с Махмедом отправились на вершину Холма, чтобы продавать горячий шоколад и пряные мадленки и раздавать приглашения.

Торжественное открытие в субботу!

С 10 утра до 7 вечера!

Попробуйте наши фирменные лакомства!

Приходите с семьей и друзьями!

В полдень я отправилась в La Bonne Mère, чтобы напомнить о субботе, но застала только Эмиля. Он пил кофе с коньяком и держал наполовину выкуренную Gitane. Кухня была закрыта, в зале никого не было. Луи как сквозь землю провалился.

– А где Луи?

Эмиль вяло пожал плечами.

– Вчера он оставил меня за главного. Сказал, что утром вернется. Но из больницы до сих пор нет новостей, и я не знаю, что делать.

– Из больницы?

Я вгляделась в дым его сигареты в поисках ответов, но ничего не увидела. Обычно его цвета – смесь злости и энергии хаоса; но сегодня они были непривычно тусклыми.

– Сердечный приступ вчера в обед. По крайней мере, я так думаю. Мне ничего не говорят. Это все из-за шока. Я уверен. Я нашел его на кухне…

– Эмиль, что случилось? О чем ты говоришь?

Он и сам, казалось, был в шоке.

– Он заявился вчера в обед. Сказал, что ему нужен Луи, ни больше, ни меньше. Сказал, что Луи его отец.

– Как он выглядел? Как его звали?

Мое сердце отчаянно колотилось, словно ставни на ветру. Ты пришел, Эдмон. Ты действительно пришел.

– Да какая, к черту, разница! Какой-то недоумок. Аферист. Люди вроде Луи притягивают таких. Они думают, тут есть чем поживиться.

Он отпил кофе.

– Наверное, где-то прослышал о нас. Решил попытать счастья. Узнал, что ребенок Марго родился…

Я увидела в его мыслях мерзкое слово, увидела смесь жалости и отвращения, и подумала о том, что сказала Хамсин. Ребенок есть ребенок и заслуживает любви. Остальное неважно.

– Ты знал, что ее ребенок жив? – спросила я.

Он скривился, и я поняла, что в его чашке намного больше коньяка, чем кофе.

– Луи сказал, у него что-то генетическое. Парень не жилец. Да и кто стал бы за ним ухаживать? Зная, что он сделал с Марго? Зная, что это стоило ей жизни?

Я подумала о детском альбоме и о том, что Марго в нем написала. Он боится: он не знает, как мы справимся с больным ребенком. Но Эдмон уже само совершенство. Уже чудо. Как бы я хотела, чтобы Луи думал так же! Как бы я хотела, чтобы он позволил себе любить нашего ребенка, не страшась его потерять.

– Эмиль, я хочу кое-что тебе показать, – сказала я.

Детский альбом по-прежнему лежал в сундуке в гостевой комнате вместе с постельным бельем. Я сходила за ним наверх и молча протянула его Эмилю. Я ждала, пока он листал альбом страница за страницей. Я услышала, как снаружи завелся фургон, и поняла, что Махмед уезжает.

– Где ты это взяла? – наконец спросил Эмиль.

– Хамсин дала.

– Ну конечно.

Он задержался на последней странице: отпечаток детской ножки, надпись.

– Так вот откуда эта идея.

Я молча кивнула.

Иногда я отвожу глаза. Я и так чувствовала его смятение. Лезть в его воспоминания было бы бесчестно. Вместо этого я взяла его чашку из-под кофе.

– Я приготовлю тебе кое-что получше.

Эмиль ничего не сказал, когда я сняла медную кастрюльку со стены. Вряд ли кто-то прикасался к ней с тех пор, как я ушла. Цельное молоко, тертый шоколад, щепотка шоколатля Ги. Аромат был теплым и уютным, как детство, которого я была лишена. Бедный Эмиль, внезапно подумала я, столько лет он провел на обочине жизни, о которой мечтал. Бедный Эмиль, кипящий от злости, которая не находит выхода. Я поставила перед ним чашку. Я добавила побольше сахара, чтобы помочь ему справиться с потрясением. Он молча выпил шоколад, не отводя глаз от альбома. Затем произнес непривычно мягким тоном:

– Знаешь, она хотела усыновить ребенка. Но Луи был против. Он считал, что не сможет полюбить ребенка, который ему не родной.

Я ничего не сказала, но позволила вкрадчивому пару шоколада подняться в дымный воздух, выманивая секреты.

– Он всегда винил ту иностранку за то, что она поощряла Марго пытаться снова и снова. Но на самом деле она делала это ради него. Марго любила бы любого ребенка. Откуда бы он ни взялся. Каким бы он ни был.

Он потянулся к альбому, провел по словам кончиками пальцев.

– Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. Мальчишка сказал, что его зовут Лоик. Как ты думаешь, это и вправду он?

– Думаю, да.

– Он ушел. Я велел ему больше не приходить.

– Ничего, – сказала я. – Я найду его.

8

2 декабря 1993 года

Больница Святой Маргариты находится в девятом округе. Луи лежал в отдельной палате, но гостей к нему не пускали.

– Вы его родственница? – спросила медсестра.

Я кивнула.

– Дочь.

– Тогда приходите утром. И уговорите своего брата уйти. Он давным-давно здесь сидит.

Я посмотрела ей за спину и увидела в коридоре юношу, своего ровесника. Темноволосый, круглолицый, удивительно юный для двадцати лет. Теплые карие