Проводник - Алексей Евгеньевич Михайлов

— Куда идешь? — еще громче и со злостью воскликнул злыдень.

Я молчу и стараюсь как можно скорее добраться до входа. Внезапно идти стало тяжело. Ноги еле переставляю, дышать трудно, грудь давит, голова кружится. И злыдень все громче и громче орет:

— Ты куда, куда идешь?!!

Когда я добрался до монастырских ворот, он начал колотить меня ногами по бокам, царапать спину и плечи. В этот момент я почувствовал, что он не крепко держится и попытался его скинуть, упав в снег и пару раз перекатившись. Гореслав удержался, но понял, что я могу его скинуть, поэтому перестал меня колотить, больно вцепившись своими когтями и продолжая неистово орать.

Но его, похоже, никто, кроме меня, не слышал. По крайней мере, никто из посетителей монастыря даже не обернулся в нашу сторону. Хотя, со стороны я выглядел, наверное, не очень презентабельно: одежда вся в снегу, сам я на негнущихся ногах, пошатываясь, упорно ковыляю к храму. Уже одно только это должно было бы привлекать внимание. Но, судя по всему, все были заняты другими делами, а всякие сирые и убогие были тут делом обычным.

На пороге храма ноты в голосе Гореслава стали приобретать панический оттенок. Он вновь стал с остервенением наносить мне удары руками и ногами, но при этом старался не ослабить хватку.

Не передать словами, как я себя тогда чувствовал. Я чуть не потерял сознание. В церкви я еле-еле добрался к пределу храма, с невероятным трудом преодолев широкую пристройку, усилием воли заставил себя переступить порог и практически сразу же бухнулся на свободное место на лавочке.

Служба уже шла вовсю. Я был чуть ли не единственный кто сидел. Но по-другому не мог. Злыдень выл, скулил, матерился, корчился, бил меня. Пару раз я проваливался в какое-то полусознательное состояние.

Прихожане смотрели на меня с сожалением. Видимо, мой болезненный внешний вид сполна оправдывал факт, что я слушаю службу сидя. Батюшка ревностно окурил меня благовониями. И это был за последнее время первый раз, когда мне стало по-настоящему легче. Злыдень ослабил хватку, затих, а потом закашлял и начал плевался. В этот момент я мог бы попытаться скинуть его, но сил на это я в себе не нашел. Меня едва хватало, чтобы просто усидеть на скамье.

Когда освятили воду, и священник стал всех ей окроплять, злыдень снова начал неистовствовать. Он буквально зашелся криком и начал безостановочно дергаться у меня на спине, как будто его ошпарили кипятком. Возможно, такие ощущения он и испытывал. Он заставил меня встать и принялся подталкивать к выходу. Я даже сделал пару шагов. И тут на меня попала очередная спасительная и освежающая порция святой воды.

Бес испуганно взвизгнул и затрясся, шепча мне на ухо: «Пожалуйста, давай уйдем отсюда, я тебя сразу отпущу и никогда к тебе не вернусь». В этот момент батюшка удостоил меня персональной благодатью, плеснув целое кропило мне на спину, прямиком на Гореслава. Тот внезапно замолчал и оцепенел.

— Во исцеление души и тела! — провозгласил священник.

Я ощутил невероятное облегчение, повернулся к нему и перекрестился. Но батюшка уже ушел дальше, благословляя других прихожан. Я почувствовал, что Гореслав все еще сидит на мне. Он ухватил меня за горло и как бы повис. И тут справа, на столе, я увидел выставленные прихожанами различные емкости для святой воды. Их тоже окропляли. И вода в них тоже была святая!

«Надеюсь, никто не обидится», — решил я, подошел к столу, взял пятилитровую бутылку и поспешил с ней на улицу. Отойдя от храма, я поставил бутыль на землю и принялся скидывать с себя верхнюю одежду. Когда осталось снять футболку, я почувствовал резкую боль в спине. Это пришел в себя Гореслав.

Понимая, что, может быть, это его последний шанс, злыдень начал что есть сил бить меня по голове, дергать за уши и за волосы, злобно рыча и проклиная. Чувствуя, что сейчас потеряю сознание, я схватил бутыль, нагнулся и принялся поливать себя святой водой. Сначала голову, а потом, разогнувшись, и спину.

Раздался истошный крик, от которого даже у меня свело скулы. Злыдень изо всех сил прижался ко мне, а я все лил и лил, пока не потерял сознание.

— Эй, очнись, — услышал я откуда-то издалека заботливый голос.

Я открыл глаза и обнаружил, что сижу на земле, а надо мной склонились две монашки — старенькая и помоложе.

— Пойдем, давай, замерзнешь! — сказала старенькая монашка, помогая мне подняться.

Ничего не соображая, я встал и дал им возможность отвести себя в ближайшее здание. Там меня усадили в какой-то каморке, накинули на меня теплый пуховый платок и сунули в руку чашку горячего сладкого чая.

— Что, бес одолел? — участливо спросила старая монашка.

— Ага, — кивнул я, сделав глоток чая.

— Теперь не будет, — сказала она, — нету его.

— А где он? — машинально спросил я.

— Сгинул!

Я молча пил чай. Монахиня сидела и смотрела на меня. Монашка помладше куда-то ушла.

— Ты откуда сам-то? Есть, куда идти? — нарушила, наконец, молчание моя спасительница.

— Ага, — ответил я, дуя на чай, — у меня тут недалеко квартира. А Вы, правда, видели беса?

— Что Господь позволил, то и видела, — уклончиво ответила монахиня, — но вижу точно, что креста на тебе нет!

Я потрогал шею. И правда — крестика не было. Где-то потерял. В этот момент вернулась вторая монашка, которая принесла мои куртку и толстовку. А еще пакет с сырой футболкой и аптечку.

— Ты, хоть, крещенный? — поинтересовалась монахиня, открывая аптечку.

— Угу, — кивнул я.

— Агния, принеси крестик, — велела она младшей монахине, а потом мне, — ну-ка, дай посмотреть спину.

Сняв платок, я повернулся к ней спиной, попутно сам взглянув на свои плечи.

— Батюшки, — воскликнула монахиня, — кто это тебя так? Неужто бес?

Насколько я мог видеть, мои плечи покрывали синяки и глубокие царапины. Монахиня перекрестилась и принялась заботливо обрабатывать раны зеленкой. Спина начала гореть. Пришла вторая монахиня, принесла крестик и протянула мне. Не мой — обычный алюминиевый. На тоненькой белой ниточке. У меня был золотой.

— Ну, вот и все, — сказала старшая монахиня, — посиди так еще несколько минут, пусть впитается, и можешь одеваться.

— Спасибо, — с благодарностью воскликнул я, чувствуя себя с каждой минутой все лучше и лучше, — я, пожалуй, пойду!

— Во славу Господа! — кивнула монахиня.

Я вышел на улицу и с удивлением поймал себя на мысли, что ничего не изменилось. Тот же мороз. То же яркое солнце за дымкой далеких облаков, те же люди, стоят у храма. А я по ощущениям изменился кардинально. Стал