Врата Аида - Грег Лумис

4155 Линнеан-авеню

Вашингтон, округ Колумбия

08.01 по летнему восточному времени

И никакой они не президентский эскорт, теперь Ширли ясно это видела. Две патрульные, черный внедорожник с синими фарами за радиаторной решеткой. В то самое время, когда она пришла к такому выводу, мужчины в костюмах слушали свои штучки в ушах. Ширли, конечно, ничего не слышала, но видела, как они прижимают эти штучки пальцами, словно от этого им было лучше слышно.

— Повторите, — сказал один из них, морща лоб, как будто с ним разговаривали на иностранном языке.

Подлетевшие машины резко остановились, и выпрыгнувшие из них люди, в форме и в костюмах, принялись за дело с проворством пожарных. Ширли знала, что выпечки хватит на всех, но этих мужчин завтрак не интересовал. Двое или трое были с пистолетами, остальные с лопатами.

Зачем им лопаты?

Не для сада же?

Сейчас?

Пока одни выкапывали те страшненькие кустики в саду, другие расхаживали повсюду с таким видом, будто ожидали неприятностей.

А потом началось такое…

Один из тех, что всю неделю занимался посадками, выскочил из дома с криками, размахивая длинным, кривым ножом. Нападать с ножом на человека с пистолетом не очень-то умно — его и застрелили сразу же.

И тут же еще двое русских — или кто они там были, — те, что все утро шныряли туда-сюда в кухне, вытащили оружие из ящиков комода, куда, как поняла теперь Ширли, спрятали его в последние дни. Двое в костюмах, с теми штучками в ушах, были без оружия, наверное, потому что никто ничего такого не ожидал. И все-таки они бросились на тех, что с оружием. Загремели выстрелы… два, три… У Ширли даже зазвенело в ушах. Один из тех, что в костюмах, упал, обливаясь кровью.

Другой же русский повернулся, навел пистолет на Ширли и выстрелил. Сначала она почувствовала только что-то вроде ожога в плече, а потом увидела дыру. Дыру в ее выстиранной, накрахмаленной форме, которую гладила чуть ли не полночи!

И тут ей стало больно. Черт, как же больно!

Даже по прошествии месяцев Аткинс не могла сказать, что случилось потом. Она только помнила, как потянулась здоровой рукой к кофеварке, которую и двумято руками с трудом поднимала. И еще помнила глухой звук, когда эта кофеварка угодила русскому в голову. Она даже успела подумать, что неприятностей теперь не оберешься — весь ковер в кофе и крови, да еще и русский на нем валяется.

И тут все потемнело.

Потом, когда Ширли пришла в себя и попыталась подняться, оказалось, что она еще в столовой, но лежит на носилках, а над ней склонилась женщина в голубой форме с буквами ЭМС[62]на кармашке и с какой-то бутылочкой, соединенной с рукой Ширли. Двое мужчин в такой же форме поднимали носилки.

Аткинс попыталась сесть, но не смогла. То ли потому что ее привязали к носилкам, то ли потому что не хватило сил.

— Отпустите меня, — прохрипела она и сама удивилась, что может говорить только шепотом. — Если меня не будет дома, кто позаботится о моих детях?

— Я позабочусь, — раздался голос у нее за спиной. Голос показался знакомым, как будто она уже слышала его где-то, но не могла вспомнить, где именно.

— Кто это?

В поле зрения появился какой-то мужчина в костюме. В глаза бил свет, и Ширли видела только его силуэт.

— Выздоравливайте, а ваши дети побудут пока моими гостями.

Он шагнул ближе, и Ширли подумала, что ей уже мерещится. Она смотрела в улыбающееся лицо самого президента!

— Вы очень смелая женщина, миссис Аткинс. Если бы не вы, сегодня несколько детей остались бы без отца.

Только тогда Ширли поняла, что слепит ее не солнце, а прожектора! Вот черт! Раз в жизни попала в телевизор — и вот в каком виде!

Президент наклонился и взял ее руки в свои.

— О ваших детях позаботятся. В Белом доме детишек не было… наверное, со времен Джимми Картера. А когда выпишетесь, придете ко мне на обед?

«Прислуживать на обеде», — подумала сначала Ширли, но потом поняла, что ее приглашают как гостью.

Она будет сидеть за столом с Самим? Вот это да! И ведь он не шутит. Аткинс знала, он старается ради себя самого и, может быть, уже заработал несколько голосов черных — ну и что? Ее дети получат то, о чем будут говорить до конца жизни.

А Ширли?

Что ж, народ в ее бывшем квартале увидит, что она и впрямь прошла большой путь. А разве нет?