Концерт Чайковского в предгорьях Пиренеев. Полет шмеля - Артур Мерлин

— Тогда я одна выпью. Это как-то помогает, — и налила себе сразу полстакана.

Довольно внушительная доза для молодой женщины, подумал я. Неужели это Вася приучил ее к такому? Вряд ли, он хоть и был пьющим человеком, но совсем не в такой степени.

— А что? — спросил я, когда она выпила, — эта Лида — она действительно твоя подруга?

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что она гораздо старше тебя, — объяснил я, — и ты сказала, что она жена некоего Шмелева, который друг детства Василия. Но эта Лида годится почти в матери и тебе, и Васе, и, наверное, другу его детства.

— Да, действительно, — сказала Лариса и губы ее поджались. — Женя женился на женщине, которая значительно старше его.

— Женя — это тот самый Шмелев, да? — уточнил я на всякий случай.

— Ну да. Лида старше Жени на десять лет.

— А сколько ему?

— Он наш с Васей ровесник. Ему тридцать, — сказала Лариса.

— Ну, тогда эта дама старше его вовсе не на десять, а на все пятнадцать лет. Причем в лучшем случае. А то и на все двадцать… — Я сказал это спокойно, размышляя о странностях любви. — Что ж, если они так счастливы вместе, — произнес я потом миролюбиво, давая понять, что это меня не касается.

— Они не счастливы вместе, — вдруг возразила Лариса и глаза ее загорелись.

— Что же их связывает в таком случае? — спросил я.

— Я не знаю, — ответила Лариса.

— Ну и Бог с ними, — сказал я, принимаясь за ужин. — Меня просто удивило, что она твоя подруга. Все же она слишком стара для этого. Ты не находишь?

— Она мне и не подруга, Марк, — ответила Лариса, — просто Шмелев был очень дружен с мужем. Поэтому я и не хочу обижать его жену.

В тот вечер мы больше не говорили ни о чем. Лариса рано легла спать. Она сделала это после того, как полбутылки водки было выпито. Ее глаза остекленели, она сидела, как статуя, уставившись в одну точку. Я вновь подумал о том, как меняет людей горе…

Утром следующего дня мы поехали прямо в крематорий. Кремация была назначена на одиннадцать тридцать. У меня не было с собой черного галстука и пришлось взять галстук брата. Я подумал, что, наверное, это нехорошо, но что же поделаешь. Брат, пусть и мертвый, был для меня самым близким человеком в этом городе. У кого же мне было заимствовать галстук на его похороны?

Лариса вела машину уверенно. Ее лицо было бледным и сосредоточенным. Она была одета во все черное, и даже на голове была черная кружевная накидка, на манер тех, что носят в Испании и Италии. Мы заехали на Кузнечный рынок и купили цветы. Я купил букет от себя отдельно, мне захотелось дистанцироваться от Ларисы. Не знаю, почему.

Дорога к крематорию ужасная. Там железнодорожный переезд, у которого, если не повезет, можно простоять минут двадцать, томясь в бесконечной колонне печальных автомашин и наблюдая неуклюжее маневрирование какого-нибудь паршивого паровозика… Именно так все и случилось. Чертыхнувшись, Лариса остановилась и выключила мотор. Мы закурили. Делать все равно было нечего. Оставалось только уповать на то, что железнодорожники не потеряли рассудок и вскоре пропустят машины к крематорию…

— Слушай, Марк, — вдруг неожиданно обратилась ко мне Лариса, — у меня к тебе есть большая просьба… — Она помолчала, как бы не решаясь высказать ее. Потом все-таки сказала: — Ты не мог бы одолжить мне денег? На время, разумеется… Я потом займу у мамы и отдам тебе. И еще работать пойду, заработаю… — Ее глаза были жалобными и растерянными.

Ну да, много ты заработаешь, подумал я про себя. Женщина с незаконченным высшим образованием, да еще театральным… И без всякого опыта какой-либо деятельности… Тебя еще для начала и не возьмут никуда. Тем не менее вслух я ничего подобного не сказал, хотя вообще был страшно удивлен такой просьбой.

— Да, конечно, — ответил я. — Сколько тебе нужно взаймы?

— Ну, я не знаю, — помялась Лариса. Потом подумала о чем-то и добавила неуверенным голосом: — Ну, на первое время… Тысяч триста, наверное, хватит.

Триста тысяч у меня были. Это не такие уж большие деньги в наше время. Но вот что меня смущало. Ведь Василий был не бедным человеком… И за последнее время он, судя по всему, не пострадал финансово, если покупал дорогие иконы и прочее.

— Ты могла бы продать что-нибудь из вещей, — сказал я женщине.

— Что я могу продать? — спросила она раздраженно, как бы давая понять, что я вмешиваюсь не в свое дело.

— Нет, я не к тому, что не дам тебе взаймы, — ответил я, испугавшись, что она меня неправильно поймет. — Я тебе дам, сколько нужно… Просто ведь есть вещички у Васи, которые вполне можно продать и получить деньги. Я не имею в виду даже коллекцию бронзовых печаток и икону, про которые ты говоришь, что они проданы… Есть ведь и другие вещи.

— Другие вещи я, конечно, продам, — ответила Лариса, глубоко затягиваясь и глядя на дорогу и шлагбаум впереди. — Но они стоят не так уж дорого, и когда еще я получу за них деньги. Их ведь надо сдавать на комиссию.

— Уверен, что тебе мог бы помочь Боря, — сказал я. — Он наверняка умеет быстро все такое продавать. У него же есть связи…

— Да, — усмехнулась Лариса. — Что-то я не хочу к нему обращаться… Хотя он действительно свой человек в мире антиквариата. Как и мой Вася…

— Мы вернемся домой и я дам тебе триста тысяч, — сказал я наконец, чтобы решить этот вопрос.

— Спасибо, — отозвалась Лариса металлическим голосом. — Я верну тебе деньги через месяц. Ладно?

Я кивнул. Тут открылся шлагбаум и мы поехали дальше. До крематория было уже недалеко.

Все-таки странно, думал я, она просит у меня триста тысяч. Хотя вчера сказала, что накануне своей гибели Василий продал свою коллекцию и еще икону… Это не меньше десяти, если не пятнадцати миллионов рублей. Где же эти деньги? Если бы Василий успел что-то купить на эти деньги, Лариса бы об этом сказала еще вчера. И об этом знал бы Боря — он ближайший друг, а у коллекционеров такая болезнь — они обязательно хвастаются своими приобретениями. Так что Боря знал бы… Куда же подевались эти огромные деньги? Почему Лариса теперь вынуждена занимать у меня несчастные триста тысяч? Это было непонятно, но я решил, что этот вопрос можно будет обсудить с ней позже. Он слишком деликатный и