Красотка 13 - Лиз Коли

Двенадцать часов?

— Насколько… насколько серьезные ожоги я получила? — спросила я.

Какой, однако, глупый вопрос! Ведь я была в бинтах буквально с головы до ног.

— Больше всего досталось твоим рукам. Там ожоги третьей степени. Ноги отделались второй степенью. Однако никакой пересадки кожи не потребуется. — Медсестра ободряюще улыбнулась мне, не разжимая губ. Так обычно все медсестры улыбаются пациентам. — Ты выздоровеешь и снова будешь играть на пианино.

— Я играю на гитаре, — сказала я, поерзав на кровати.

Она поправила мою подушку и пригладила волосы.

— Я до сих пор не могу понять, как тебе удалось уберечь от огня свои прекрасные волосы, — сказала она.

— Я обмотала голову влажным полотенцем… О господи! — крикнула я. — Сэмми. Мой ребенок! Где он? С ним все в порядке?

Затаив дыхание, я ждала ответа.

Мария удивленно посмотрела на меня.

— Твой? Насколько я знаю, ты была его няней.

— Да, да, няней, — подтвердила я.

Я тщательно прошерстила свой мозг. Одинокая, где ты? Почему я сказала «мой ребенок»?

— С малышом все хорошо. Он совсем не пострадал. Тебе удалось вытащить его из огненного ада до того, как рухнул потолок в спальне. Ты закрыла его собой, поэтому он остался целым и невредимым, а ты приняла на себя главный удар, — сказала она, погладив меня по плечу. — Ты очень храбрая девочка. Просто герой. Его родители приходили навестить тебя, пока ты спала. И твои родители, конечно, тоже приходили.

Конечно.

— Я могу их сейчас увидеть? Я имею в виду своих родителей.

— Думаю, что они вернутся через несколько минут. Они все вместе пошли попить кофе. Для них эта ночь была очень долгой.

Я закрыла глаза. Несмотря на то что мы с Марией разговаривали всего несколько минут, я почувствовала себя уставшей. Мария поправила простыни и еще раз пригладила мои волосы.

— Вот так, — сказала она. — А теперь отдыхай и набирайся сил.

Несмотря на то что я закрыла глаза, заснуть так и не смогла. Я обследовала все закоулки своего подсознания. Там было пусто. В том месте, где находилась хижина, в которой жили девочки, осталась только куча воображаемого пепла. Куда же делась Одинокая после того, как я вытащила ее из огня вместе с собой?

«Ты нужна мне. Прямо сейчас», — сказала я ей. Неужели такое возможно? Неужели она соединилась со мной, влилась в меня, буквально в одно мгновение? Да, похоже, так все и было.

Я решила оставить себе все воспоминания. Теперь я помнила все: мягкую округлость своего живота, который был уже довольно большим, когда я впервые появилась как единое и неделимое «я»; тошноту, то накатывающую, то исчезающую; доброту и нежность того мужчины и его неожиданную жестокость, разбившую мне сердце, когда он забрал у меня ребенка, которого мы назвали Сэмом в честь отца этого мужчины; часы, которые я провела, плача и качаясь в кресле, одинокая и всеми забытая после того, как вернулись Девочка-скаут и Маленькая женушка; сияющего Ангела, давшего мне надежду на то, что я снова смогу увидеть своего малыша; ночи, проведенные у постели спящего ребенка, чье лицо и запах казались мне такими знакомыми; слова детектива, которые дали мне силу вырваться из плена и снова вернуться к Сэму.

Да. Все закончилось. Мы соединились, став единой личностью, единым «я».

И сделали мы это вместе. Моя сила и ее материнская любовь победили огонь.

Обгоревшая, страдающая от боли, обмотанная бинтами, я наконец ощутила себя цельной личностью.

По моим щекам покатились слезы. Услышав тихое «тук-тук», я смахнула их и, повернув голову, увидела Харрисов возле окна моей палаты интенсивной терапии. Сэмми сидел на руках у миссис Харрис. Он поцеловал ее в щеку своими влажными губками. Взяв его маленькую ручку, она помахала ею мне: «Привет-привет!» После бессонной ночи она выглядела уставшей, но в то же время ее лицо светилось радостью и искренней, огромной благодарностью. Она послала мне воздушный поцелуй и потерлась щекой о мягкие волосики Сэмми. Доктор Харрис поднял над головой сжатые в кулаки руки, это наверняка означало, что я молодец, что он считает меня настоящим бойцом. Вокруг меня было столько любви, что в ней можно было утонуть.

Глубоко вздохнув, я радостно улыбнулась и помахала им своей перебинтованной рукой. Обняв жену и ребенка, доктор Харрис помахал мне на прощанье, и они отошли от окна. Наверное, они отправились в отель. Им тоже нужно было отдохнуть и хорошенько выспаться.

Потом ко мне пришли мама и папа. Мы с ними долго обнимались, обливаясь слезами счастья.

В тот же вечер меня отпустили домой, в свою собственную кроватку, дав подробные инструкции относительно того, как ухаживать за своими ранами. Болеутоляющие средства сделали свое дело, однако я, несмотря на это, почти всю ночь провела без сна. У меня были и другие раны, которые нельзя ни забинтовать, ни залечить с помощью антибиотиков.

Еще до того как Одинокая бросила все свои воспоминания и ощущения в общий воображаемый котел, в котором они соединились с воспоминаниями и ощущениями других двойников, я успела всей душой полюбить Сэма. Из собственного опыта я знала, какими крепкими узами (пусть даже на короткое время) они были связаны — мать и ее ребенок. Потом я боролась с ней — теперь я в ночной тьме борюсь сама с собой.

Должна ли я обо всем рассказать маме и папе? Стоит ли мне забирать Сэмми к нам, чтобы растить и воспитывать его вместе с моей новорожденной сестренкой (или братиком)? Это было бы логично. Но разве я могла так поступить с Харрисами? И потом, что для Сэмми будет лучше: верить в то, что его мать умерла, или знать, что ее грубо насиловал сумасшедший маньяк до тех пор, пока она не забеременела?

Раздумывая над этой дилеммой, я спускалась по лестнице и неожиданно споткнулась.

Мама моментально бросилась на помощь, протянув ко мне свои руки, словно могла поймать меня, если я упаду. Ее живот стал уже довольно большим. Время неумолимо неслось вперед.

— Твой отец еще в кухне, он смотрит утренние новости. Он взял выходной на случай, если… если тебе понадобится помощь, — сказала мама.

— А-а, хорошо, — отозвалась я. Интересно, о чем он сейчас думает?

— Я сделала твои любимые тосты, — сказала мама, запинаясь. — Будешь есть?

Обычно по утрам я почти ничего не ела, но на этот раз, провалявшись на больничной койке целые сутки, испытывала зверский голод.

— Конечно, мама. Я бы с удовольствием съела тост, а может, даже целых восемь тостов, — ответила я и села за стол рядом с отцом. Я выбрала такое место, чтобы мы с ним могли не смотреть друг на друга, к тому же я не хотела мешать ему смотреть телевизор. — Вот только кому-то придется покормить меня.

Мама села за стол напротив, вилкой разделила тост на маленькие кусочки и принялась меня кормить. Она была невероятно милой и ужасно неловкой.