Восьмая личность - Максин Мей-Фан Чан

Я закрываю глаза, пытаясь мысленно увидеть Монику, новорожденного малыша и себя самого — все трио. Малыш плачет, Моника ходит взад-вперед по проходу; час спустя, вымотанная и раздраженная, она взглядом говорит мне: пора поменяться местами. Я надеваю слинг — защелкнули, затянули — и начинаю ходить взад-вперед. В глубине души я сожалею, что нельзя закинуть ребенка на багажную полку, которая заглушила бы ее или его вопли, и спокойно почитать «Нью-Йоркер» или послушать подкасты, скачанные прошлым вечером.

Идея, что мы с Моникой станем родителями, не кажется мне правильной. А мысль о браке вызывает ощущение, будто мне на лицо положили подушку и будто моя грудь разрывается от нехватки воздуха. Одних людей паника приводит к религии, других к добровольческой работе, третьих к отчаянию. Я предпочитаю избегать событий, меня не прельщает перспектива новых утрат и конфликтов, потому что я и так много настрадался с Кларой и отцом. С Кларой — когда она лежала в больнице, а потом покинула меня. С отцом — когда он делал еще один глоток виски.

Я небрежно пролистываю «Новый психотерапевт», заполненный книжными обзорами и рекламой для профессионального развития, и останавливаюсь на статье о трансгенерационной травме. Словно по заказу. Мужчина под шестьдесят с бледной кожей и рубленым подбородком держит на руках малыша. Заголовок гласит: «Наследие утраты: почему взаимодействие с нашим прошлым формирует будущее». Малыш розовый и пухлый. Зефирный подбородок и единственный зуб. У него в руке желтый силиконовый прорезыватель. Отец смотрит прямо на меня, и я, оказавшись в небе, ближе к богам, задаюсь вопросом, а не решила ли вселенная послать мне сообщение — пожилой отец, наследие утраты, — чтобы я лишний раз не услышал от Моники: «Это может стать камнем преткновения».

Захваченный этой идеей, я достаю из кармана куртки черный маркер и рисую усы над губками малыша, потом добавляю бороду. Личико сразу же приобретает злобные, завистливые черты. На нежном персиковом лобике я рисую перевернутый крест — знак сатаны. Я испытываю настоятельную потребность изуродовать это лицо и одновременно вспоминаю Клару. Как она страдала, когда у нее на третьем триместре беременности случился выкидыш и она потеряла нашего нерожденного мальчика. Которого мы решили назвать Джоэлем. У нее были осложнения. Высокая температура. Я нашел ее на полу ванной, она тряслась в холодном поту и выла. А я смотрел на ее пустое тело и чувствовал себя одиноким и испуганным.

После его смерти она уже не стала прежней. Утрата въелась в нее и вызывала всевозможные виды соматических болей. В том, что Клара заболела раком, я винил его, малыша Джоэля, потому что он отказался бороться за жизнь. Мне же надо было на кого-то возложить ответственность. Обвинить кого-то. Сердиться на кого-то. Я сделал козлом отпущения его, малыша Джоэля, потому что я нерелигиозен и мне легче было направлять свою ярость на мертвого.

Дети; я больше их не хочу.

* * *

Моника возвращается на свое место, и я прячу рисунок. Пухленький малыш исчезает. Она накидывает на плечи свитер. Рядом с ней мучающийся от жары грузный тип достает из сумки, убранной под сиденье впереди, огромную упаковку «Дорито» со вкусом чили. Он разрывает пакет и изящным жестом отправляет треугольный чипс в рот, а потом медленно жует. Он облизывает палец, испачканный в кораллового цвета пыли со всякими Е-добавками, и протягивает пакет Монике.

— Нет, спасибо. — Она улыбается. — Я сыта. — Она похлопывает себя по животу.

Она смотрит на меня печально, с тоской. Ее желание велико. Ее мучительная жажда иметь ребенка отдается у меня в душе.

Она вполоборота поворачивается ко мне и пытается поцеловать меня в губы.

Я улыбаюсь с плотно сжатыми губами.

— Подвинься чуть-чуть, — говорю я, отворачиваясь и доставая маску для глаз. — Мне тесновато.

Моника пристально смотрит на меня.

— Да пожалуйста, — язвительно говорит она.

Она потрясенно отворачивается, ее лицо угрюмо и лишено нежности.