Время ацтеков - Владимир Лорченков

Мы молчим. Я выпиваю еще, плюнув на таблетки. Какая разница.

– Помогает? – повторяет он вопрос.

– Когда как, – нехотя отвечаю я.

– Из-за этого дерьма мне все время хочется спать и жрать, – признаюсь я.

– Тем не менее мыслей о плохом уже нет, – отдаю я должное таблеткам.

– Как и мыслей о хорошем, – признаюсь я.

– Вообще сосредоточиться трудно, – улыбаюсь я.

– Что ж, это плата за жизнь, – пожимаю я плечами.

Он закуривает, и я с физиологическим наслаждением представляю, как дым от затяжки гладит горячей волной мои легкие. Мм-м-м…

– Дать затянуться? – спрашивает он, глядя на дорогу.

– Нет, – держусь я.

– Ну и дурак, – говорит он.

– Лучше вредить себе помаленьку вот так, чем гробить здоровье стрессами.

– Какими? – таблетки и алкоголь делают свое дело.

– Главный стресс… – поучительно говорит он и открывает окно.

– …это не получить то, чего хочешь, – щелчком, как положено бравому вояке, отправляет он окурок.

– В этих таблетках есть бром, – говорит он мне.

– Ты рискуешь, – ухмыляется он.

– Нет, – говорю я.

– Еще держусь, – пытаюсь улыбнуться я.

– Знаю, – становится серьезным он.

– Мужик ты хоть куда, я читал. Ну, в дневнике ее, – признается он. – Палка-стоялка. Уважаю.

– Зависит от женщины, – пожимаю я плечами.

– С одной ты царь горы, а с другой тряпочка без жилки, – говорю я.

– Кому как не тебе знать, – спрашиваю я.

– Ты же перетрахал весь район, – говорю я.

– Ну, за исключением своей жены, – улыбаюсь я.

– Да, – задумчиво кивает он.

– Кстати, – меня что-то раздражает, неуловимо, я пытаюсь вспомнить, что именно, и лишь усилием воли, потому что алкоголь и таблетки уже сработались, спелись, вытаскиваю это на поверхность.

– Дневник!

– Что за хрень? – спрашиваю я.

– Он уже в папочке? – интересуюсь я.

– Он фигурирует в деле? – спрашиваю я.

– Дай-ка угадаю, – поднимаю я руку.

– Не участвует.

Пока я говорю все это, он успевает выкурить еще одну сигарету и отправить ее – снова щелчком – за окно. Огонек улетает назад, сверху он наверняка такая же искорка, как и огни автомобиля, пусть и меньшая по размерам, но искорка. Я втягиваю в себя воздух с никотином и жалею, что бросил.

– Начать никогда не поздно, – ухмыляется он. – Скоро мы развернемся и поедем обратно.

– В город? – я вдруг понимаю, что устал.

– Ага, – кивает он. – Подружимся, научу тебя водить машину. Хочешь?

– Нет, – отвечаю я.

– Ни того ни другого.

– Ну и зря, – пожимает он плечами.

– Дело твое, – говорит он.

– Высадишь меня у дома, – забываю я об осторожности.

– Нет, – говорит он.

– Сначала мы посетим ее квартиру, – сообщает он.

– Посмотрим, что там да как, – грустно улыбается он.

– Дневник я сжег, – кивает он.

– Там не было ничего, что помогло бы расследованию. Так, пара записей, как ты классно ее трахаешь, еще какая-то чушь, что-то о детстве, в общем…

– Это улика, – говорю я.

– Расслабься, малыш, – говорит он.

– Улики – это когда дело серьезное, – объясняет он.

– А тут… – пожимает он плечами.

Все это начинает меня доставать. Дело то серьезное, то пустяковое. Эти качели меня раздражают. Я прикрываю глаза. Легавый начинает меня утомлять, но за миг до того, как я послал его, и послал матерно, он говорит мне:

– Дело-то не в тебе.

Наверное, я и правда выгляжу удивленным. Он кивает и говорит:

– Вся фишка в том, что ее и правда довели до самоубийства.

– Я знаю, – говорит он.

– У меня есть предположения, – объясняет он.

– Ух ты, – моментально трезвею я.

– Ух я, – он, кажется, и не пьянел, хотя выпил больше, чем я.

– Следи за дорогой, – вспоминаю об этом я.

– Случится то, что должно случиться, – говорит он.

– Она была нафарширована говном типа того, что жрешь ты, – говорит он.

– Подумаешь, – говорю я.

– Все мы жрем что-то в том или ином виде, – говорю я.

– Да, но не сто доз за один раз, – говорит он.

– Если бы она не застрелилась, то все равно умерла бы через несколько минут, – говорит он.

– И ей подсунули снимки, – говорит он. – Снимки и записи.

– Специально. Чтоб у нее крыша вообще поехала. Она ведь ревнивая была, – говорит он.

– Снимки-и-и-и, снимочки, – тянет он. – Записи, запис-с-сочки.

– Какие? – у меня мурашки бегут по ногам, это из-за неудобного сидения, я знаю.

– Твои, малыш, – грустно говорит он.

– Отличные, – говорит он.

– В смысле? – спрашиваю я.

Он скептически смотрит на меня, и я затыкаюсь.

– Становись тут! – говорит она.

– Вот так. А теперь упри руку в бок и гляди в камеру победителем! – говорит она.

– Ты уверена? – ухмыляюсь я.

– В чем? – мурлычет она. – В том, что ты победитель, парень? Если это не так, почему я перед тобой на карачках, а?

Она изворачивается так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и я едва сдерживаюсь. На мгновение мы слепнем: это сработала вспышка. Куда проще было бы задействовать современную кинокамеру – тем более что у меня есть, и я, ей-богу, умею ей пользоваться и люблю, поэтому, собственно, я дублирую все это на камеру. Но Оля, о нет, Оля предпочитает старую добрую фотокамеру со вспышкой, которой достаточно, чтобы ослепить противоракетную оборону США.

– Этой вспышки, – говорю я, – достаточно для того, чтобы ослепить всю противоракетную оборону США.

– Оооо, – стонет она и глядит мне в глаза.

– Надеюсь, мне не хватит кассеты, – хихикаю я.

– Ты припас вторую, – хихикает она.

– О-д-да, – соглашаемся мы одновременно.

К концу сета мы едва соображаем, что происходит. Если бы это происходило в бочке с дерьмом, мы бы глотали его, лишь бы продержаться на плаву еще пару минут. Еще пару часов. В паху я не чувствовал ничего, вообще ничего: да уж, стоит мне разойтись, и я хорош. Так я и сказал Оле перед тем, как мы отправились к ней, предварительно захватив мою камеру и купив пленки для ее фотоаппарата.