Крайние меры - Лоренсо Сильва

Питтману отчаянно хотелось спать, но сон не шел. И он, и Джилл, потрясенные сообщением о самоубийстве Стэндиша, бодрствовали у телевизора до двух часов ночи в ожидании дополнительных сообщений по каналу Си-Эн-Эн. Рассказ о долгой и славной карьере Стэндиша то и дело прерывался демонстрацией фотографий — его собственных и остальных «Больших советников» со времен их юности и до самой смерти. Из цветущих молодых людей они превратились в старцев, каких изображают на иконах, и хотя сохранили надменный вид знаменитых дипломатов, стали хилыми, что, естественно, бросалось в глаза. Кто совсем облысел, у кого череп едва прикрывали жиденькие седые волосы. Лица избороздили морщины, шеи обвисли. Только глаза, как и прежде, горели честолюбием.

Когда стало ясно, что до утра свежих материалов ждать не приходится, Питтман с неохотой выключил телевизор. Он лежал на постели, уставившись в потолок, и никак не мог расслабиться.

Джилл наконец уснула и дышала ровно. «Покончил с собой выстрелом из пистолета». Услышанная дважды, эта фраза все еще стояла в ушах Питтмана, не давая покоя.

Чего-чего, а самоубийства Питтман ожидал меньше всего и теперь пытался проанализировать последствия случившегося. Итак, «Большие советники» убили одного из своих, чтобы предотвратить возможную утечку информации. Операция с Питтманом в качестве козла отпущения настолько вышла из-под контроля, что привела к смерти Энтони Ллойда от инсульта. Третий из великой пятерки застрелился, скорее всего, от страха.

Не так давно Деннинг, ликуя, сказал: «Двое сдохли. Осталось трое». Но Питтман не разделял маниакального восторга Деннинга. Хорошо, конечно, что в стене единства «Больших советников» пробита брешь и они все больше становятся уязвимыми. Но если события будут развиваться столь же стремительно, Юстас Гэбл и Уинстон Слоан могут скончаться от старости и отчаяния.

«Проклятье, — думал Питтман, — надо немедля что-то предпринять».

Когда они с Джилл прибыли в Вашингтон, ярости Питтмана не было предела. Он хотел лишь одного: расквитаться с «Большими советниками» за то, что они с ним сделали. Но встреча с Брэдфордом Деннингом показала ему, что слепая злоба до добра не доводит. Пример тому сам Деннинг, ведь он просто-напросто впустую тратил свою жизнь. Вот и сегодня довел себя до исступления и едва не погиб.

Питтман, не отрывая глаз от потолка, вдруг осознал, что ярость Деннинга и ужас «Больших советников» — не что иное, как две стороны одной медали. Одержимые прошлым, они губили себя.

«Но со мной дело обстоит по-другому, — думал Питтман. — Я не хочу ничьей смерти, даже своей, как еще неделю назад. Самоубийство больше не кажется мне естественным выходом, напротив, я потрясен. Я хочу жить. Господи, как же я хочу жить. Просто не верится!»

Из раздумий Питтмана вывела Джилл, — она шевельнулась и, к его удивлению, села, подтянув к подбородку колени. В темноте был едва различим ее силуэт.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Ничего.

— Но ты разговаривал. Бормотал что-то.

— Бормотал? А я думал, ты спишь.

— То же самое я думала о тебе.

— Нет. Никак не мог уснуть.

— Я тоже. Ты бормотал что-то о желании жить.

— Просто размышлял вслух.

— Это прекрасно! За какую-то неделю ты проделал поистине огромный путь от пистолета во рту до стремления выжить любой ценой.

— Я думал о Деннинге.

— Да. Надо позвонить в больницу, узнать, как он там.

— Представляю, до чего он обрадуется, узнав о самоубийстве Стэндиша. Как бы сам не умер от счастья.

— Именно радость и привела его на больничную койку.

— Это уж точно. То же самое, если не хуже, может случиться с уцелевшими «Большими советниками». С эмоциями шутки плохи. И если Юстас Гэбл и Уинстон Слоан загнутся, я отправлюсь следом за ними, потому что не смогу доказать свою невиновность. Надо действовать, а то не успею...

— Что?

— Я репортер. И лучше всего умею брать интервью. Думаю, это наш единственный путь к спасению.