Послание - Джек Керли

Гарри заговорил тихо, словно в церкви:

– Думаешь, она и вправду могла резать его?

– Возможно, он это так себе представлял, – сказал я, – когда она накачивала чем-то его внутренности.

– Может быть, эта женщина действительно – исчадие ада? – сказал Гарри, когда на свет извлекались легкие.

– Это ужас, просочившийся сквозь поколения.

Голос Линди взлетел в следующий регистр:

– Мне так больно, мама.

– Боль очищает нас, Уилл.

Экран погас, звук пропал, тишина казалась абсолютной. Затем голос Линди вернулся: он стал старше и более циничным.

– Я кое-что знаю, мама.

– Что ты знаешь?

– Я знаю один секрет. – Голоса на записи были стереофонически разделены: голос Эйвы шел справа, а голос Линди – слева.

– Что же ты знаешь, Уилл?

– Секреты, секреты… – Он дразнит ее.

– Что же ты знаешь, Уилл?

Шепот:

– Что ты и есть плохая девочка.

– Что ты сказал, Вилли?

– Я знаю, что ты и есть плохая девочка, мама. – Он засмеялся, а голос его стал наливаться похотью. – Секреты, секреты. Много секретов.

– Что бы там ни было дальше, – сказал Гарри, – добром это кончиться не может.

– Ты… просто… заткнись… немедленно… Уилл Линди.

– Ты плохая девочка, мама, ты плохая девочка, мама, я знаю твой секрет…

Однозвучные приговаривания Линди переросли в безудержный высокий вопль, прорезавший воздух, словно косой, и оборвавшийся в темноту. Было слышно только жужжание магнитофона. Через минуту на экране появилось тело на поверхности черной, как уголь, морской воды. Тело Нельсона. Цвета были полностью стерты, остался только белый, черный и скрывавший контуры серый. Камера перешла на бицепс и приблизила его вплотную.

– Смотри, что я могу, мама, смотри, как я сделаю это. – Голос Линди превратился в язвительный шепот.

Бицепс Нельсона заменила рука Дэшампса – в том же положении, но больше и массивнее.

– Я росту, мама. Смотри.

Плоский живот Нельсона превратился в более мускулистый брюшной пресс Дэшампса. Бедро Нельсона стало более толстым бедром Дэшампса.

– У-у-х-х, мама, – в голосе Линди звучал вызов, – а теперь посмотри-ка сюда.

Плечи Нельсона раздулись, как по волшебству, увеличив объем и очертания.

– Господи! – сказал Гарри. – Какие мстительные фантазии!

Эйва-мама с трудом складывала вместе слова:

– Не надо, Уилл. Ты пугаешь меня. Не пугай меня.

– Думаю, сейчас ты испугаешься по-настоящему, мама. Смотри сюда. – В голосе Линди звучал триумф.

Экран снова стал черным, а зловещие звуки зазвучали глубже и ритмичнее. Затем показалась картинка тела тяжелоатлета, принадлежавшего Барлью. Оно было огромным и рельефным: массивная грудь, окорока бицепсов… Последовал монтаж видов тела под несколькими углами. За несколько секунд сжались десятки кадров, камера увеличивала изображение, словно тело втягивало ее.

– Нет. Уилл. Не надо. Я боюсь.

– А теперь твоя очередь, мама.

Губы крупным планом напоминали начало этой ленты. Влажный рот Линди, выплевывающий слова:

– Думала ли ты когда-нибудь, что я приду за тобой, мама?

Голос Эйвы прорывался через мешанину сжатых вместе гласных – неприятный, сдавленный звук. «И» явно взято из «пиииии». Короткие «о» – из «Бвстона». Длинное «о» – из «Кокомо». Названия городов обеспечили необходимые слоги и одновременно отвлекли внимание.

– …аааахх-оооооаа-ууу… Не надо… пожалуйста.

В кадре появилось лицо Линди, наполовину затемненное. Дикая улыбка под сияющими глазами, руки жестикулируют, обращаясь к зрителю.

– …оо… ахх… оооаауухх…

– Боль очищает нас, мама.

– …ээээ-аа-ооо-аххх… Уилл…

– Я спасу тебя, мама.

– …ооооааааеее…

Экран внезапно погас, звук резко оборвался. Комнату наполнил шелест перематываемой пустой ленты.

– Что случилось? – спросил Гарри. – Пленка закончилась?

– Нет, – медленно сказал я, в то время как мое сознание следило за следующим набором невидимых ниточек, тянувшихся из темноты. – Здесь не хватает финальной сцены. Кульминации.

– Смерти матери.

– Будь ты проклят, Джереми! Гореть тебе в аду… – прошептал я в темный экран, неожиданно догадавшись, почему я покинул его комнату невредимым.

– Что такое, Карсон? – спросил Гарри.

– Джереми не мог видеть, кто был убийцей, зато он четко видел, кто убийцей не является, – сказал я, вспоминая, как Джереми изучал полицейские рапорты и протоколы допросов, пока его сфокусированный в точку ум расшифровывал каждую деталь. Я вспомнил, как он накричал на Эйву, когда та сказала, что его вмешательство спасло человеческие жизни: «Ты видишь в этом спасение людских жизней, ведьма. А я вижу ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЖОЭЛА ЭДРИАНА!»

Я вспомнил легкость, с которой он направил меня против невиновного Колфилда, и ту готовность, с которой я это воспринял.

– Джереми прочел материалы и обнаружил или предположил, что убийца захвачен миссией мести, спровоцированной доминированием матери или чем-то в этом роде. Мой брат увидел в убийце родственную душу. Он также увидел, что Колфилд не подходит на эту роль по складу своего ума.

В глазах Гарри вспыхнуло понимание.

– Поэтому Джереми направил тебя к Колфилду, чтобы дать настоящему убийце время выполнить свою миссию, вставить мать в свое кино. Джереми не жег тебя, потому что…

Я кивнул.

– Потому что он сам не выполнил свою часть договора. Вместо этого он направил меня по ложному следу.

– А Линди сейчас где-то с… мамой, – прошептал Гарри. – Завершает свои фантазии.

Я с чувством стукнул кулаком по столу – жест столь же бессмысленный, как попытка остановить бурю с помощью бумажной вертушки.

– Что будет делать Линди? – сказал Гарри.

Мы сидели в машине без каких-либо идей, куда ехать. Я скрестил ноги и вернулся на двадцать лет назад. Опасность. Буря. Что делать? В дневное время: бежать к своему дубу в лесу и забраться в крепость. Ждать. Ночью: выскользнуть в окно и залезть в автомобиль.

Я понял, что он будет делать, – эти же чувства были и во мне.

– Он поедет туда, где чувствует себя в безопасности, Гарри: в его версию моего домика на дереве. Я должен был сообразить, что это могло быть.

– Побежит ли он… заканчивать свое кино?