Ученик - Тесс Герритсен

Но я-то знаю, что их распирает от любопытства. Всем интересно, всем хочется заглянуть в душу к Хирургу, но они боятся даже приблизиться, как будто я вдруг вскочу и наброшусь на них. Поэтому они бросают на меня взгляды из-за дверей и заходят только по необходимости. Мои девочки занимаются моей кожей, моим мочевым пузырем, моим кишечником, но потом улетают, оставляя чудовище в его логове, прикованным к кровати собственным изуродованным телом.

Неудивительно, что я с таким нетерпением ожидаю визитов доктора О'Доннелл.

Она приходит раз в неделю. Приносит магнитофон, блокнот и несколько ручек, чтобы делать записи. И еще она приносит свое любопытство, демонстрирует его бесстрашно и бесстыдно. Ее любопытство чисто профессиональное — во всяком случае она так считает. Она придвигает свой стул поближе к моей кровати и устанавливает микрофон на тумбочку, так чтобы он ловил каждое мое слово. Потом наклоняется ко мне, выгибая шею, как будто предлагает мне свое горло. Какое у нее чудное горло! Она натуральная блондинка, с бледной кожей, и ее вены выделяются изящными голубыми линиями под прозрачной кожей. Она смотрит на меня без всякой боязни и задает свои вопросы.

— Ты скучаешь по Джону Старку?

— Вы знаете, что да. Я потерял брата.

— Брата? Но ведь ты даже не знаешь его настоящего имени.

— Да, меня и полиция постоянно об этом спрашивает. Но я не могу помочь им, он никогда не говорил мне, кто он на самом деле.

— Между тем ты переписывался с ним все то время, что находился в тюрьме.

— Имена были для нас не важны.

— Вы достаточно хорошо знали друг друга, раз убивали вместе.

— Это было лишь раз, на Бикон-Хилл. Мне кажется, это все равно что заниматься любовью первый раз, когда партнеры только учатся доверять друг другу.

— Выходит, убивая вместе, вы узнавали друг друга?

— А разве есть лучший способ?

Она вскидывает брови, как будто не уверена в том, что я говорю серьезно. Но это так. Я не шучу.

— Ты называешь его братом, — говорит она. — Какой смысл ты в это вкладываешь?

— Мы были связаны. Это были священные узы. Так трудно найти человека, который бы полностью понимал тебя.

— Могу себе представить.

Я очень чутко улавливаю сарказм, но сейчас я его не слышу в ее голосе, не вижу в ее глазах.

— Я знаю, на свете есть и другие такие же, как мы, — говорю я. — Главное — найти их, наладить контакт. Мы ведь все хотим найти себе подобных.

— Ты так говоришь, будто вы принадлежите к какому-то особому подвиду.

— Homo sapiens reptiles, — отвечаю я.

— Не поняла.

— Я читал, что в нашем мозге есть участок, который достался нам от рептилий. Он контролирует самые примитивные функции организма. Скажем, драку и полет. Совокупление. Агрессию.

— О, ты имеешь в виду Archipallium.

— Да. Мозг, который мы имели до того, как стали людьми и приобщились к цивилизации. В нем нет ни эмоций, ни сознания, ни морали. В общем, то же самое, что вы видите, глядя в глаза кобры. Эта же часть мозга отвечает за стимуляцию обоняния. Вот почему рептилии так чутки к запахам.

— Совершенно верно. С точки зрения неврологии, наша обонятельная система тесно связана с Archipallium.

— Вы знали, что у меня всегда было сверхъестественное обоняние?

Какое-то мгновение она просто таращится на меня. Она опять не знает, говорю ли я серьезно или просто придумал эту теорию, поскольку знал, что она заинтересуется ею как нейропсихиатр.

Ее следующий вопрос убеждает меня в том, что она решила отнестись ко мне серьезно.

— А у Джона Старка тоже было обостренное обоняние?

— Не знаю. — Я пристально смотрю на нее. — Теперь, когда его нет в живых, мы уже этого не узнаем.

Она изучает меня словно кошка, готовая к прыжку.

— По-моему, ты злишься, Уоррен.

— А разве у меня для этого нет причины? — Мой взгляд падает на мое никчемное тело, неподвижно распластанное на кровати. Я даже больше не думаю о нем как о своем теле. Да и с чего бы я стал так думать? Это просто куча чужой плоти.

— Ты злишься на ту женщину-полицейского, — говорит она.

Столь очевидный вывод даже не заслуживает ответа, поэтому я молчу.

Но доктор О'Доннелл любит копаться в чувствах, срывать кожу с ран, обнажая сырое кровавое месиво. Она уже учуяла, что здесь пахнет чувствами, и теперь ей хочется поковыряться в этой тонкой материи.

— Ты все еще думаешь о детективе Риццоли? — спрашивает она.

— Каждый день.

— И каковы твои мысли?

— Что именно вы хотите знать?

— Я пытаюсь понять тебя, Уоррен. Что ты думаешь, что чувствуешь. Что заставляет тебя убивать.

— Выходит, я по-прежнему ваш подопытный кролик. А не друг.

Пауза.

— Да, я могу быть твоим другом…

— Но вы ведь не поэтому приходите сюда.

— Честно говоря, я прихожу сюда, чтобы поучиться у тебя. Чтобы ты научил всех нас понимать природу убийства. — Она придвигается ближе и говорит совсем тихо: — Так расскажи мне. Все свои мысли, пусть даже они слишком откровенные.

Следует долгое молчание. Потом я говорю тихим голосом:

— У меня рождаются фантазии…

— Какие фантазии?

— О Джейн Риццоли. О том, что бы я сделал с ней.

— Расскажи мне.

— Они слишком извращенные. Я уверен, вам они покажутся отвратительными.

— Тем не менее я бы хотела послушать.

В ее глазах появляется какой-то странный блеск, они как будто светятся изнутри. Лицо ее напряжено в предвкушении. Она задерживает дыхание.

Я смотрю на нее и думаю. О, да, она бы с удовольствием послушала их. Как и все другие, мечтающие услышать самые мрачные подробности. Она уверяет, что ее интерес чисто научный, что мои рассказы нужны ей исключительно для исследований. Но я вижу искру желания в ее глазах. Я улавливаю запах возбуждения.

Я вижу перед собой рептилию, которая томится в клетке.

Она хочет знать то, что знаю я. Она жаждет окунуться в мой мир. Она наконец готова к этому путешествию.

Пришло время пригласить ее с собой.