Милый Каин - Игнасио Гарсиа-Валиньо

Хулио внял совету Андреса Ольмо и взялся проштудировать Ламетри и де Сада. В трудах маркиза излагалась философия, которую Омедас готов был назвать химически чистой аморальностью. В своих трудах Сад преспокойно превращал зло в добро, освобождал человека от внутренних запретов и ограничений.

Помимо этих произведений Хулио перечитал и «Цветы зла» Шарля Бодлера. Эта книга внушала ему искреннее почтение и уважение к болезненному существу, терзаемому внутренними сомнениями и противоречиями, мечущемуся между страстью к преодолению границ и запретов и глубоким осознанием собственной вины и греховности.

Зло, по Бодлеру, было искушением, сладким пьянящим запахом, наркотически притягательным ядом для души. «Дьявол дергает за те ниточки, что заставляют нас двигаться, действовать и поступать так, а не иначе». В красоте, в понимании Бодлера, всегда были скрыты и страх, и инстинктивная тяга к убийству себе подобного. Для него, как и для де Сада, зло было особым деликатесом, редким сокровищем, доступным лишь возвышенным душам, воспарившим над обыденностью. Разница между ними заключалась в том, что, по мнению Бодлера, эта сумрачная муза зла заставляла дорого платить за свою любовь и вела к безумию какого угодно человека, вкусившего ее прелестей.

Для самого Хулио квинтэссенция зла была воплощена в Курце — зловещем персонаже из «Сердца тьмы», безумного романа, порожденного воспаленным разумом Джозефа Конрада, как галлюцинация в малярийном бреду. Эти страницы были для Омедаса тренировкой погружения в абсолютный, изначальный ужас. Курц оказался воплощением гедонистического отношения к власти над окружающими, этаким одиноким божком, возвышающимся над толпой дикарей. Его душа была свободна от каких бы то ни было моральных ограничений. Эта нравственная пустота охватывала все, к чему он прикасался. В отличие от Сада и Бодлера в романе Конрада зло не несло в себе ничего возвышенного, человеческого или хотя бы попросту достойного. По Конраду, оно представляло собой смерть, абсолютное ничто, полную пустоту.

В глубине души Хулио продолжал считать моральную опустошенность не достижением разума, а скорее наоборот — его поражением в борьбе против хаоса. Отсутствие внутренних моральных ограничений представлялось ему личностной аномалией либо — в большинстве случаев — формой внутреннего неприятия какой-то несправедливости или беспричинно перенесенных страданий, следствием травмы или внутреннего конфликта.

Парадоксальность случая Нико начинала беспокоить Омедаса уже всерьез. Ему срочно нужно было выяснить, какие события в жизни мальчика, случившиеся давно, в далеком детстве, или происходящие сейчас, могли вызвать в нем такую ответную реакцию.

Кораль не понимала, почему ее сын так быстро устал от этого мира, окружающие люди стали ему так безразличны и вызывали у него лишь презрение. Если не считать отдельных скандалов и редких случаев открытой демонстрации собственной порочности, большую часть времени Нико лишь усиленно показывал окружающим, как мало они для него значат, что приводило его мать в полное отчаяние.

Поведение Нико никак нельзя было назвать антисоциальным. Он никогда не нарушал никаких правил и законов, включая и довольно жесткие порядки, установленные в его школе. Мальчик не был и жадным, ничто в его поведении не указывало на тайную жажду обладания чем бы то ни было. В общем, случай Нико оказался абсолютно нетипичным. Хулио признался себе в том, что до сих пор не смог подобрать к нему надежную отмычку.

Нико вел себя очень осторожно, подловить его на чем-нибудь было практически невозможно. При этом его презрение к общепринятым нормам морали было абсолютно очевидным. Он прекрасно знал, как они формулируются и где проходит их граница, следовательно, имел все возможности балансировать на грани и издеваться над тем сводом правил, который предлагало ему общество. Впрочем, там, где от него требовалось демонстрировать хотя бы внешнее уважение к людям и законам, он без возражений так и поступал, ни больше ни меньше.