Последние Девушки - Райли Сейгер

– Назови его имя, – приказывает она, – давай, Куинси.

– Не могу, – отвечаю я, – пожалуйста, не заставляй меня.

– Можешь. И скажешь.

– Пожалуйста… – слово дается мне с большим трудом, его едва слышно. – Пожалуйста, не надо.

– Назови его гребаное имя!

Я судорожно сглатываю помимо своей воли. От этого кончик ножа еще глубже втыкается в кожу и жалит меня, словно ожог – горячий и пульсирующий. Из глаз катятся слезы.

– Джо Ханнен.

Вверх по горлу стремительно катится тошнота, выталкивая эти два слова изо рта. Тина держит нож на том же месте, пока я извергаю содержимое желудка. Кофе, виноградная газировка и таблетки, еще не успевшие просочиться в мой организм.

Когда все заканчивается, я не чувствую себя лучше. Когда к горлу приставлен нож, а до входа в «Сосновый коттедж» остается пять метров, это невозможно. Мне все так же плохо, голова все так же кружится. Я совершенно выбилась из сил, тело отказывается повиноваться, словно парализованное.

Тина опять тащит меня к дому, и на этот раз я уже не сопротивляюсь. Мой боевой дух иссяк. Все, что мне остается, – это плакать, даже не имея возможности вытереть с подбородка блевотину.

– Почему?

Хотя я и так уже знаю ответ. В ту ночь она была здесь. Вместе с Ним. Помогала Ему убивать Жанель и остальных. Точно так же, как когда-то помогла убить тех туристов в лесу. И как потом убила Лайзу, хоть она это и отрицает.

– Мне надо знать, что ты помнишь, – отвечает Тина.

– Но почему?

Ответ прост: это позволит ей решить, убивать меня или нет. Как Лайзу.

Мы уже у самой двери, у этой жуткой, коварной пасти. Оттуда тянет слабым, бросающим в озноб холодом.

Я начинаю кричать, истерическим криком, рвущимся из опаленного желчью горла.

– Не надо! Пожалуйста, не надо!

Я хватаюсь свободной рукой за косяк, вонзая глубоко в дерево ногти. Тина резко меня пихает, раздается сухой треск, и от дверной рамы отламывается щепка. Я кричу не переставая.

«Сосновый коттедж» принимает меня в свои объятия.

40

Оказавшись внутри, я умолкаю.

Не хочу, чтобы «Сосновый коттедж» знал, что я здесь.

Тина отпускает меня и слегка подталкивает. Я отлетаю на середину гостиной, скользя ногами по полу. Внутри царит благословенный мрак. Мутные стекла почти не пропускают с улицы постепенно гаснущий свет. Через распахнутую дверь сочится свет фар и ложится на пол ярким прямоугольником. В самом его центре располагается тень Тины, которая стоит, сложив на груди руки и отрезая мне путь к отступлению.

– Ну, вспомнила что-нибудь? – спрашивает она.

Я оглядываюсь по сторонам со смесью любопытства и ужаса. На стенах темнеют пятна сырости. А может, и крови. Я стараюсь на них не смотреть. Пятна видны и на потолке, только круглые. Определенно от протечек. К стропилам прилепились птичьи гнезда и паутина. Пол забрызган птичьим пометом. В углу валяется дохлая мышь, высохшая до кожи.

Всю эту деревенскую мебель вывезли и, надеюсь, сожгли. Гостиная теперь кажется просторнее, а вот камин стал меньше, чем мне запомнилось. В памяти встает картина: Крейг и Родни стоят перед ним на коленях – мальчишки пытаются вести себя как взрослые мужчины и неловко возятся со спичками и хворостом.

Короткими, пугающими вспышками налетают и другие воспоминания. Я будто переключаю каналы, задерживаюсь на каждом на какую-то секунду, видя мелькающие кадры уже знакомых фильмов.

Вот посреди комнаты танцует босая Жанель, подпевая песне, которую мы с ней любили так сильно, что все остальные ее возненавидели.

Вот Бетц и Эйми готовят курицу, пререкаются, но потом мирятся и хихикают.

А вот Он. Смотрит на меня из противоположного угла комнаты. Его глаза прячутся за грязными стеклами очков. Он как будто знает, чем мы с ним скоро займемся.

– Нет, – говорю я, и мой голос разрастается в пустой комнате, – ничего.

Тина отходит от двери и рывком поднимает меня на ноги.

– Тогда давай немного пройдемся.

Она вталкивает меня на кухню, от которой осталась лишь оболочка. Плиту унесли, и теперь на ее месте лежит квадрат листвы, грязи и тонких полос пыли. Дверцы шкафчиков куда-то подевались, и на меня глядят пустые, усеянные мышиным пометом полки. А вот раковина осталась на месте, хотя и зияет теперь четырьмя ржавыми дырами. Я хватаюсь за ее край, чтобы не упасть. Ноги по-прежнему меня не слушаются. Я их почти не чувствую и будто парю в воздухе.

– Ничего? – спрашивает Тина.

– Ничего.

Она волочит меня в холл, безжалостно сжимая своими тисками плоть на моем плече. Тяжело топочет подошвами. Я парю.

Переступив порог комнаты с двухъярусной кроватью, мы останавливаемся. Спальня Бетц. В ней ничего нет, если не считать небольшой кучки серого тряпья на полу. В ней нет воспоминаний. До сегодняшнего дня я в нее ни разу не заходила.

Видя, что я молчу, Тина тащит меня в комнату, которую я первоначально планировала разделить с Жанель. В точности как в колледже. Одна из кроватей все еще стоит, правда, без матраца. От нее остался лишь проржавевший железный остов, теперь отодвинутый от стены.

Комната воскрешает воспоминания. Вот мы с Жанель говорим о сексе, примеряя вечерние наряды. Все было бы по-другому, если бы я не надела то белое платье. Если бы настояла на том, чтобы провести ночь здесь, а не в другой комнате дальше по коридору.

Тина бросает на меня взгляд.

– Ничего?

– Нет.

Я начинаю плакать. Опять оказаться здесь и пережить все по новой – это для меня слишком.

Не теряя времени, Тина тащит меня в комнату напротив.

Резиновый водяной матрац конечно же, исчез. Все остальное тоже. В этой пустой комнате глаз цепляется только за широкую темную полосу на полу, почерневшем от гнили. Она тянется к дверному проему, пересекает коридор и упирается в последнюю спальню.

Мою спальню.

Я замираю на пороге, упрямо не желая в нее входить. Не хочу вспоминать чем я здесь занималась. С Ним. И что сделала потом. Бегала по лесу, как безумная, сжимая в руке нож. А когда пришла в себя, там же его и бросила. Практически вложила Ему в руки.

Это я во всем виновата.

Да, их всех убили они с Тиной, но ответственность за это лежит только на мне.

И все-таки, хоть у него для этого были все возможности, меня он не убил. Сохранил мне жизнь, нанеся несколько легких ран, вызвавших столько подозрений у Коула и Фримонта. Он пощадил меня после того, что со мной сделал. Что я позволила ему с собой сделать.

Меня спасло только то, что он занялся со мной сексом. Теперь я это знаю точно.