Предсказание - Дин Кунц

Нам доводилось видеть несчастных женщин, которые слишком молодыми увлеклись подтяжкой лица, а потом слишком часто прибегали к помощи специалистов пластической хирургии, в результате чего к шестидесяти годам, а то и раньше, кожа на лице натягивалась до такой степени, что, казалось, могла лопнуть в любой момент. Накачанные «ботоксом»[69]лбы этих женщин выглядят пластмассовыми. Они не могут полностью закрыть глаза даже во сне. Ноздри постоянно расширены, словно стараются уловить какой-то неприятный запах, надутые губы раскрыты в полуулыбке, которая напоминает Джокера из «Бэтмена», сыгранного Джеком Николсоном.

И пусть Виргильо Вивасементе был мужчиной, лицом он не отличался от тех самых несчастных женщин.

Он подошел так близко, что мы с Джимми поневоле отступили на шаг или два, отчего губы нашего хозяина разошлись в акульей улыбке. Вероятно, он так поступал всегда, вторгался в чужое пространство.

Его баритон был ближе к басу, чем к тенору.

— Разумеется, вы знаете, кто я.

— Догадываемся, — ответил Джимми.

Поскольку мальчик, который передал нам коробку с деньгами, до смерти боялся этого человека, да и сами деньги предназначались для того, чтобы оплатить что- то гадкое, он не заслуживал доброго отношения. Раз уж предпочел говорить загадками, мы решили ответить тем же.

— В любом уголке мира все знают, кто я, — гордо заявил патриарх.

— Поначалу мы подумали, что вы — Бенито Муссолини, — ответила я, — но потом вспомнили, что он никогда не был воздушным гимнастом.

— А кроме того, — добавил Джимми, — Муссолини убили в конце Второй мировой войны.

— А вы совсем не выглядите мертвым, — пояснила я.

Улыбка Виргильо Вивасементе стала шире и все более походила на звериный оскал.

И хотя из-за натянутой кожи прочитать, что написано на лице, не представлялось возможным, взгляд, которым он одарил меня и Джимми, раскрыл мне многое: у этого человека начисто отсутствовало чувство юмора. Его не было вовсе.

Он не понимал, что мы шутим между собой, наш тон ничего ему не говорил, он не отдавал себе отчета в том, что мы его оскорбляем. Ему казалось, что мы просто несем чушь, он задавался вопросом, а вдруг мы умственно неполноценные.

— Много лет тому назад, когда «Летающие Вивасементе» стали звездами мирового уровня, — торжественно произнес он, — я смог купить цирк, в котором когда-то работал. А сегодня три цирка «Вивасементе» гастролируют по всему миру!

— Настоящие цирки? — Джимми изобразил недоверие. — У вас есть даже слоны?

— Разумеется, у нас есть слоны! — воскликнул Вивасементе.

— Один? Два?

— Десятки слонов!

— У вас есть львы? — спросила я.

— Много львов!

— Тигры? — спросил Джимми.

— Еще больше тигров!

— Кенгуру?

— Какие кенгуру? Ни в одном цирке нет кенгуру.

— Без кенгуру цирк — это не цирк, — настаивал Джимми.

— Абсурд! Вы ничего не знаете о цирках.

— У вас есть клоуны? — спросила я.

И без того застывшее лицо Вивасементе превратилось в каменную маску. И когда он заговорил, голос с шипением прорывался сквозь зубы:

— Каждый цирк должен иметь клоунов, чтобы привлекать слабоумных и глупых маленьких детей.

— Ага, — кивнул Джимми. — Значит, у вас не так много клоунов, как в других цирках.

— У нас клоунов сколько нужно, и даже больше. Наши цирки просто кишат клоунами. Но никто не приходит в цирк ради клоунов.

— Лорри и я, всю нашу жизнь мы без ума от клоунов, — не унимался Джимми.

— Скорее, — поправила его я, — всю нашу жизнь клоуны без ума от нас, просто не дают прохода.

— То ли они без ума от нас, то ли просто обезумели.

Но Вивасементе нас не слушал.

— Зрителей привлекают прежде всего «Летающие Вивасементе», величайшая цирковая семья в истории человечества. Во всех трех труппах каждый воздушный гимнаст — Вивасементе, они все родственники по крови или таланту, отчего прочие артисты плачут от зависти. Я — отец некоторых, духовный отец всех.

Джимми повернулся ко мне.

— Человека, который столь многого достиг, могла бы переполнять гордыня, но ничего этого нет и в помине.

— Скромность, — согласилась я. — Потрясающая скромность.

— Скромность — удел неудачников! — прогремел Вивасементе.

— Я где-то это слышал, — сказал Джимми.

— Так говорил Ганди? — предположила я.

Джимми покачал головой:

— Думаю, Иисус.

По зеленым глазам я вновь прочитала, что он видит в нас идиотов.

— И из всех «Летающих Вивасементе» я — лучший, — заявил Вивасементе. — На трапеции я — поэзия в движении.

— «Поэзия в движении», — повторил Джимми. — Песня Джонни Тиллотсона[70], входила в десятку лучших в начале 1960-х. Отличная мелодия, под нее даже можно танцевать.

Не услышал Вивасементе и этих слов.

— На туго натянутом канате я — оживший лунный свет, любовь всех женщин, зависть всех мужчин. — Он глубоко вдохнул, выпятил грудь. — Я достаточно богат и достаточно решителен, чтобы всегда получать то, что хочу. В данном случае я хочу то, что нужно и вам, потому что ваша семья обретет богатство и славу, которые, если бы не я, обошли вас стороной.

— Пятьдесят тысяч — большие деньги, — ответил Джимми, — но это не богатство.

Вивасементе подмигнул нам, насколько позволяли подтянутые веки.

— Пятьдесят тысяч — это задаток, доказательство моей искренности. А всего вы получите триста двадцать пять тысяч долларов.

— А что за эти деньги получите вы? — спросил Джимми.

— Вашего сына, — ответил Вивасементе.