Мое лицо первое - Татьяна Русуберг

Я нервно пошевелилась, внезапно почувствовав, как затекла спина. Очевидно, я уже какое-то время сидела неподвижно в неудобной позе.

— Тебе не надо больше пить.

— Вот! — Эмиль наставил на меня палец, глаза еще больше потемнели. — Он тоже вечно это твердит. — Еще одна смятая банка. От скрежета жести словно рвется что-то внутри меня на кусочки. — Почему все, кто что-то для меня значит, любят его больше? Ведь у него нет ничего. Он ничего не может дать. Он сам даже любить не может. Ты-то хоть понимаешь это? Понимаешь, что у него нет чувств? Он где-то там, внутри, — Эмиль постучал по виску твердым прямым пальцем, — и до него не добраться. А тут — пустота. — Палец ткнулся в грудь, вздымающуюся высоко и опускающуюся под толстовкой.

— А у тебя, значит, чувства есть? — вспыхнула я, поднимаясь.

Давно уже пора было уйти оттуда. Не знаю, что меня останавливало. Может, жалость?

— У меня — есть, — выдохнул Эмиль.

И вот тут это и случилось. То, из-за чего я теперь не знаю, как Д. в глаза посмотреть. Мне и себе-то в глаза смотреть стыдно. Потому что Эмиль поднялся, ухватил меня за шею и прижал лицом к своему лицу. Я даже пикнуть не успела, а мы уже целовались. Ну, то есть как: он впился губами мне в губы и сунул между ними язык. А я, дура, от неожиданности рот открыла — то ли закричать хотела, то ли что. А самое гадкое и постыдное, что я не оттолкнула Эмиля сразу. На меня будто ступор напал. Вроде вот мозг кричит: «Перестань, прекрати это!» А сигналы от него к конечностям не идут. Типа блок.

Эмиль, видно, почувствовал, что я не сопротивляюсь, и полез обниматься. Тогда на меня сразу как-то обрушилось все: мерзкий вкус пива и сигарет во рту, чужая слюна, чужие горячие руки… В общем, я вывернулась как-то. Не знаю, может, не будь он пьяный, ничего бы у меня не вышло. И оттолкнуть бы не вышло. А я выскользнула каким-то чудом, схватила куртку — и к двери.

Оказалось, Эмиль ее запер. Стала толкать, а Эмиль из-за стола уже лезет. Наконец сообразила, что к чему, повернула защелку и выскочила наружу. Запрыгнула на велик — и ходу. Думала, у меня сердце из груди выпрыгнет или лопнет прямо там, внутри. Уж не знаю, как я с велосипеда не навернулась, потому что неслась не разбирая дороги. Единственный перекресток проехала на красный свет, хорошо, машин не было. И только дома поняла, что все могло кончиться хуже, гораздо хуже. Иначе зачем бы Эмиль запирал дверь фургона?

Хугин и Мунин

Дни проходили в каком-то оцепенении. Наверное, примерно так же чувствуют себя родственники пациента, впавшего в кому. Он и не жив в полном смысле этого слова, и не мертв. Они никак не могут повлиять на его состояние. Все, что им остается — ждать новостей от врачей и надеяться, что спящий проснется. Только в отличие от них я не могла увидеть Дэвида, прикоснуться к нему, подержать за руку. Пусть даже я бы прикасалась к телу, лишенному души, которая блуждала где-то очень далеко, потерявшаяся между мирами. Мне оставалось просто сидеть в длинном больничном коридоре и ждать, и думать о нем — потому что не думать я не могла. Вся моя жизнь будто сузилась до этого серого коридора, у которого было два конца — воскресение или смерть.

К счастью, у Лотты, Крис и Микеля, который все-таки пронюхал о Шторме, хватало такта не мучить меня расспросами. Они еще слишком хорошо помнили мой недавний срыв и знали, что я продолжаю встречаться с Марианной. На втором сеансе мы с ней говорили в том числе о том, стоит ли мне съездить в Хольстед. Генри все еще считал, что в этом есть смысл: возможно, восстановив старые связи, я бы смогла выведать то, что ускользнуло от полиции. Я допускала, что местные станут говорить со мной охотнее, чем с панцирями из Орхуса. И все же что-то меня останавливало.

Марианна, как никто, понимала мои страхи. В Хольстеде мне бы пришлось встретиться со своим прошлым лицом к лицу и, возможно, снова пережить события, стершиеся из памяти на многие годы. Это могло дать терапевтический эффект, но могло и вторично меня травмировать, если окажусь не готова взглянуть на происшедшее с высоты моего нового опыта, если вернусь в Дыр-таун не взрослым человеком, а перепуганным ребенком, переполненным чувством вины.

Если бы не мучительная тревога о Дэвиде и неизвестность, все еще окружавшая его исчезновение, я бы не колеблясь отложила поездку на неопределенный срок — пока не закончу курс терапии. Но время шло, а расследование продвигалось крошечными шагами, цепляясь за ниточки, которые уводили в никуда.

Монти согласился-таки на встречу с Магнусом Боргом и повторил то же, что рассказал Генри. Как следователь ни бился, больше ничего из паренька вытянуть не смог. Кавендиш присутствовал при беседе и подтвердил, что история об оформлении опеки не выглядит ни намеренно заученной, ни фальшивой — Монти сообщал те же факты, но другими словами, не путался в деталях и не добавлял новых. В общем, Борг ему верил. Помощи с фальшивыми документами Шторм у парня, скорее всего, не просил.

Генри, которого полиция информировала о ходе следствия, рассказал мне, что коллегам Борга удалось получить доступ к удаленным файлам из личного аккаунта Шторма в «Инстаграме». Более того, сохранились даже комментарии к ним, так как со времени удаления еще не прошло шести месяцев. Много времени заняла сортировка тысяч и тысяч сообщений — под каждой фотографией их было по несколько сотен. В конце концов внимание полиции привлекли несколько пользователей, писавших если не прямые угрозы, то комментарии крайне негативного и оскорбительного содержания, напоминающие кибербуллинг. Генри ничего не цитировал, только упомянул, что высказывания хейтеров часто касались сексуальной ориентации Шторма — якобы нетрадиционной, его «продажности» — из серии «карьера через постель», его общей никчемности и убогости — в общем, обычный репертуар интернет-хулиганов.

Настораживало то, что атаку на Шторма начали несколько пользователей соцсети почти одновременно и травля становилась со временем все агрессивней. Фанаты модели, конечно, спешили защитить своего кумира и унять кибербуллеров, некоторые даже угрожали им. Тон