Последнее правило - Джоди Пиколт

Тео закатывает глаза.

— Почему ты, как остальные матери, просто не спросишь меня, курю ли я травку?

— А ты куришь травку? — спрашивает мама.

— Нет!

— А подружки к обоюдной выгоде?

Тео резко отодвигает стул и одним плавным движением выскальзывает из-за стола.

— Да. У меня тысячи подружек. Вон толпятся у входной двери, неужели не заметила?

Он бросает тарелку в раковину и убегает наверх.

Мама тянется за ручкой, которую воткнула в хвост (она всегда собирает волосы в хвост, потому что знает: я терпеть не могу, когда волосы ниспадают с плеч) и начинает писать ответ.

— Джейкоб, — просит она, — будь умницей, убери со стола. Уберешь?

И только ее и видели, мою маму, защитницу растерявшихся, мать Терезу для тупиц. Пошла спасать автора письма. Интересно, что сказали бы ее преданные читатели, если бы узнали, что в действительности тетушка Эм имеет двух сыновей: одного — чуть не психопата, другого — социально неадаптированного.

Я бы хотел иметь друзей к обоюдной выгоде, хотя никогда и не признаюсь в этом маме.

Я бы хотел иметь друзей. Точка.

В прошлом году на день рождения мама преподнесла мне самый невероятный подарок: приемник, который ловит полицейскую частоту. Он улавливает частоты, которые обычное радио не может уловить, — частоты, принадлежащие федеральному правительству в высокочастотном и ультравысокочастотном диапазонах, над диапазоном УКВ. Эти частоты используют полиция, пожарники и спасательные службы. Я всегда знаю, куда дорожный патруль посылает автомобили-пескометы еще задолго до их появления на дороге. Я слушаю специальные штормовые предупреждения, когда надвигается северо-восточный циклон. Но в основном я прослушиваю звонки в полицию и службу спасения, потому что даже в таком маленьком городке, как Таунсенд, случаются преступления.

Только со Дня благодарения я побывал на двух местах преступлений. Первое — взлом ювелирного магазина. Я поехал на велосипеде по адресу, который услышал по радио, и увидел нескольких полицейских, которые копошились перед входом в магазин в поисках улик. Там я впервые увидел, как на снег распыляли воск, чтобы получить отпечаток ступни, — вот повезло! Второе место преступления в действительности таковым не оказалось. Полиция прибыла к дому мальчика, который ходит со мной в одну школу, — по моему мнению, он полное ничтожество. Его мать позвонила в 911, но, когда прибыла полиция, уже стояла у входной двери. Из носа у нее все текла и текла кровь, однако она заявила, что не желает выдвигать обвинения против собственного мужа.

Сегодня вечером я только натянул пижаму, когда услышал по радио код, не похожий ни на один из ранее слышанных, а слышал я немало:

10–52 СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ МАШИНА «СКОРОЙ ПОМОЩИ»

10–50 АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ

10–13 ПРИСУТСТВУЕТ И СЛУШАЕТ ГРАЖДАНСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ

10–40 ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА, ВСЕ ЧИСТО

10–54 КРУПНЫЙ РОГАТЫЙ СКОТ НА АВТОСТРАДЕ

Однако прямо сейчас я слышу:

10–100

Что означает: «труп».

Вряд ли я когда-нибудь раньше так быстро одевался. Хватаю тетрадь для записей, хотя и исписанную, — просто не хочу терять времени даром — и царапаю на листке адрес, который повторяют по радио. Потом на цыпочках спускаюсь вниз. Если повезет, мама уже спит и даже не узнает, что я выходил из дому.

На улице собачий холод и почти пятисантиметровый слой снега. Я так оживился, услышав о преступлении, что забыл надеть сапоги вместо кроссовок. Мой горный велосипед каждый раз заносит на поворотах.

Указанный адрес — на автотрассе штата. Я знаю, что приехал куда нужно, потому что вижу четыре полицейские машины с включенными мигалками. Тут же находится деревянный столб с развевающейся на ветру полицейской лентой (желтой, а не оранжевой). И видна цепочка следов. Брошенная машина, «понтиак», стоит, припорошенная снегом, у обочины дороги.

Я достаю тетрадь и записываю: «Автомобиль брошен по меньшей мере двенадцать часов назад, до снегопада».

Я прячусь в ближайших кустах, когда подъезжает еще одна полицейская машина. Этот автомобиль не имеет отличительных знаков — обычная машина, если не считать полицейской мигалки, которая магнитом крепится к крыше. Из машины выходит высокий рыжий мужчина. На нем черное пальто и тяжелые сапоги. На одной руке лейкопластырь.

Все эти подробности я тоже заношу в тетрадку.

— Капитан, — приветствует его вышедший из-за деревьев полицейский. Он в форме, зимних ботинках и перчатках. — Извините, что пришлось вас побеспокоить.

Капитан качает головой.

— Что мы здесь имеем?

— Мужчина совершал пробежку и обнаружил в лесу труп. Парень полуодет, весь в крови.

— Кто, черт возьми, бегает ночью среди зимы?

Продолжая держаться в тени, я иду за ними в лес. Площадка вокруг тела освещается прожекторами, поэтому можно подробно записать улики.

Труп лежит на спине. Глаза открыты. Брюки приспущены до лодыжек, но он в трусах. Костяшки пальцев ярко-красные от крови, равно как ладони, колени и икры. «Молния» на куртке расстегнута, на ноге не хватает одной кроссовки и носка. Снег вокруг розовый.

— Ах, чтоб тебя! — восклицает капитан.

Он опускается на колени, надевает резиновые перчатки, которые достал из кармана, и внимательно осматривает тело.

Я слышу звук шагов двух человек, и в освещенный круг выходит еще один мужчина в сопровождении полицейского в форме. Полицейский бросает взгляд на труп, становится белым как мел, и его рвет.

— Господи Иисусе! — восклицает второй.

— Привет, шеф, — отвечает капитан.

— Самоубийство или убийство?

— Пока не знаю. Хотя похоже на изнасилование.

— Рич, парень с головы до пят в крови лежит здесь в одном исподнем. Ты полагаешь, его изнасиловали, а потом он совершил харакири? — фыркает начальник полиции. — Я знаю, что у меня не такой богатый опыт детективной работы, как у тебя, — ты ведь уже пятнадцать лет работаешь в Таунсенде, но…

Я смотрю на записи в своей тетради. Что предпринял бы доктор Генри Ли? Он бы более внимательно осмотрел повреждения. Он бы разобрался, почему на снегу только кровь от ссадин — эти розовые следы — и нет ни капель, ни брызг. Он бы обратил внимание на следы на снегу. Одни, судя по единственной кроссовке, оставшейся на ноге жертвы, принадлежат погибшему. Другие — бегуну, обнаружившему тело. Он бы задался вопросом: почему после изнасилования жертва все еще в трусах, когда остальные предметы одежды сняты?

Я так замерз, что дрожу. Топаю замерзшими ногами в кроссовках. Потом бросаю взгляд на землю, и внезапно все становится предельно ясным.

— На самом деле, — говорю я, выходя из тени, — вы оба ошибаетесь.