Антихрист - Питер Джеймс

– Он уже час так сидит, – сказал Рон Уикс, обращаясь к двум только что прибывшим полицейским офицерам.

Он стоял рядом с «астон-мартином» Арчи. Двигатель автомобиля по-прежнему работал, и в гараже было трудно дышать из-за выхлопных газов.

Один из офицеров открыл дверь и тронул Арчи за плечо.

– Сэр? – сказал он. – Сэр, что случилось?

Арчи не отреагировал. Он не моргая смотрел вперед.

– Он ничего не говорил? – спросил второй полицейский.

– Ни слова.

– Ступор, – сказал первый полицейский. – Я такое уже видел. Отец с дочерью попал в аварию и видел, как у нее снесло голову. Он в таком же состоянии был.

– Не исключено, что у него инсульт, – сказал другой. – Вы звонили в скорую?

– Нет, – ответил Рон Уикс. – Я не знал, что нужно звонить.

– Я вызову. – Офицер поднес ко рту рацию.

Арчи сделал странное, направленное вверх движение большим пальцем.

– Говорите, он все время это делал? Большим пальцем? – спросил второй полицейский.

– Да, – сказал Уикс. – Думаете, он пытается нам что-то показать?

– Да нет. – Полицейский нахмурился. – Странно. Похоже, будто он пытается зажечь сигарету.

Дом находился в шести кварталах от Венис-Бич, но от выстроившихся вдоль улицы зданий стоимостью в миллионы долларов его отделяло не просто несколько сотен ярдов.

Это было маленькое скромное одноэтажное строение с круглым чердачным окошком. Его уже лет десять как нужно было заново покрасить. Когда-то дом был белым, а теперь приобрел цвет никотина, и выгоревшая на солнце краска вздувалась пузырями и облетала. Под почтовым ящиком из рифленого железа была видна полустертая надпись, идентифицирующая владельцев дома: «Корриган».

Припаркованные у дома машины были в таком же состоянии. Отцовский пикап кренился на правый борт, а «королу» матери давно было пора отправить на свалку. Любой, кому случилось бы, выгуливая собаку, забрести в этот квартал и взглянуть на дом, подумал бы, что здесь живут какие-нибудь алкоголики. И был бы не прав.

Их бы удивил примыкающий к заднему двору сад, с его безукоризненными грядками и ухоженными фруктовыми деревьями, и еще больше их удивил бы интерьер дома – у ее родителей было много книг, картин и старинных вещей. Многие картины – в основном морские пейзажи и изображения яхт – были написаны ее отцом.

Сьюзан поставила свой чемодан перед крыльцом и немного постояла, стараясь избавиться от комка в горле. Странно приезжать сюда вот так, без звонка, словно она ребенок, бегущий домой от чужих людей. Неужели семь лет ее жизни с Джоном не более чем интермедия? Ее обуревали смешанные чувства. Она почти падала с ног от усталости и разницы во времени. Здесь, в Лос-Анджелесе, было шесть часов дня, в то время как в Лондоне – два часа ночи. У нее сильно болел живот. Эта бесконечная, обжигающая, словно от раскаленного ножа, боль усиливалась с каждым часом.

Ключ от дома все еще лежал у нее в кошельке, но она решила не доставать его. Это был не тот случай, когда можно было просто войти, устроив родителям приятную неожиданность. Она открыла дверь-сетку от мух, поднялась на крыльцо и позвонила в звонок.

Дверь открыла ее мать Гейл. Несколько секунд она стояла молча, открыв рот. Сьюзан смотрела на нее, не зная, что сказать. На ее матери были джинсы, трикотажная рубашка и тапочки. Она чуть-чуть пополнела с тех пор, как Сьюзан видела ее в последний раз, больше года назад, но в остальном почти не изменилась. Разве что морщины на ее лице стали еще глубже, будто кто-то подвел их карандашом, а в светлых волосах, небрежно забранных в хвост, было теперь больше седины. Когда-то ее мать была очень красивой женщиной, но после несчастья с Кейси она набрала вес и стала меньше за собой следить. Это было видно даже по ее покрытым красным лаком ногтям, которые раньше были безукоризненны, а теперь подстрижены кое-как.

С кухни тянуло запахом готовящейся пищи. Ее мать любила тушеное мясо с овощами, и в их доме всегда пахло хорошей едой. Теперь это пробудило в Сьюзан множество воспоминаний.

В синих глазах матери плескалось целое море вопросов. Беременные дочери не оказываются вдруг в нескольких тысячах миль от дома, у родительской двери, с чемоданом у ног, если у них в жизни все в порядке. Такого не бывает.

– Сьюзан, что…

Сьюзан сглотнула комок в горле, попыталась улыбнуться, но прежде, чем смогла что-нибудь сказать, начала плакать. В следующую секунду она уже рыдала на плече у матери и снова была маленькой девочкой, девочкой, которая упала и ушибла колено, а ее мать обнимала ее, крепко прижимала ее к себе, несмотря на разделявший их живот. Все будет хорошо, скоро все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Сьюзан приняла душ и немного отдохнула. Сейчас она сидела в большой комнате на старинной скамье со спинкой. Родители устроились в старых креслах по обе стороны от нее. Сьюзан помнила, как мать купила эту скамью – много лет назад, на гаражной распродаже в Санта-Монике. Ее отец Дик держал в грубых, испачканных краской руках бутылку пива, задумчиво смотрел на ее стеклянные изгибы и слушал. У него было худое морщинистое лицо, пушистые брови, проницательные глаза и мечтательная улыбка а-ля Генри Фонда. Его выцветший хлопчатобумажный комбинезон пах скипидаром.

Сьюзан, раньше думавшая, что выросла гораздо более сильным человеком, чем ее родители, чувствовала себя ребенком, о существовании которого она забыла много лет назад. Ее будто расспрашивали о каком-то детском проступке.

– Джон с ними заодно, – сказала она.

На их лицах отразился ужас – или просто недоверие, что тоже было возможно.

– А про какие символы на чердаке ты говорила? – спросила мать.