Как закалялась жесть - Александр Щеголев

— Ма-алчать! — сорвался Неживой.

Обитатели особняка никогда его таким не видели. Побелел, как мертвяк, хотя и так был — куда уж белее.

— Ты не понимаешь, что говоришь, девчонка!

— Ну хорошо, — сказала Елена. — Во что мне, по-вашему, трудно поверить? В эту вашу байду про «директора всего»?

— В то, какие возможности и какая судьба будут даны моему ребенку, — ответил Неживой, вколачивая слова, как гвозди. Елена рванулась что-то возразить, однако ее опередили: — Одному ребенку! Только одному, выношенному убийцей! Тебе!.. Если родишь — все испортишь. Появится лишнее звено. Новый ребенок, родившийся от меня, снова сделает ситуацию неопределенной. А ведь мы оба знаем, от кого на самом деле ты понесла, правда? Да и тело твое изменится необратимо.

Елена растерянно оглядела гостиную, словно ища кого-то. Дурдом, подумала она. Неужели ОН серьезно?..

* * *

…Она обманула его, что было, то было. Виктор Антонович, казалось, все предусмотрел — чтоб никаких сюрпризов. Привез контрацептивы с собой, не доверяя столь важное дело партнерше. Нежелательной беременности он опасался куда больше, чем ответственности за совращение несовершеннолетней. Опытный, основательный мужчина, и чрезвычайно, болезненно подозрительный. Тщательно проверил гостиничный номер на предмет прослушки и подгляда (не доверял даже своей креатуре). Когда от ласк перешли к делу, предложил ей вагинальную таблетку. Презервативы, сказал, терпеть не может, гормональными препаратами травить юный организм — преступление, а вагинальная таблетка — это столь же просто, сколь и надежно… Лично проверил, как она, лежа на спине, ввела в себя эту штучку, и терпеливо ждал десять минут, пока препарат растворится. Не знал только, не мог предположить со всей своей мнительностью, что она успела промазаться жидким мылом — в туалете, непосредственно перед тем, как… Он — боец, она — медик. Откуда ему знать, что мыло и мыльный раствор инактивирует спермицидное действие вагинальных контрацептивов? Уловка, безусловно, могла и не сработать. Однако — сработала, как выяснилось через месяц…

* * *

…Саврасов смотрел с усмешкой — то на нее, то на Виктора Антоновича. Допер? Сообразил, на что Неживой намекает?

Она взбунтовалась:

— Отлично! Верю! Но с какой стати, блин, здесь сидит — этот? Если все так важно, зачем он нас слушает? Противно же — при нем!

— Пусть сидит. Мне нужен свидетель.

— Свидетель? Чего?!

— Того, что ты согласилась добровольно убить плод.

— Во-первых, не согласилась. Во-вторых, что, и это важно?!

— Согласие, детка, основа нашей работы. Добровольность — как известь в бетоне, без нее все рассыпается.

— Да я не про добровольность! Я про этого! — она ткнула пальцем в сторону Саврасова. — Свидетель-то зачем?

— У твоего уважаемого отчима тоже есть настоящий хозяин, хоть он об этом и не подозревает.

— Вы сумасшедший? — прямо спросил Саврасов.

Неживой неспешно подошел к нему, развернул коляску — и… дал калеке пощечину. Тот успел среагировать с запозданием: руку не перехватил, лишь отдернулся. Ладонь прошла не по щеке, а скорее по рту.

Винч вскочил и зарычал. Неживой вернулся к Елене:

— Полегчало?.. Этот пидарас опять какие-то козни строит, теперь уже против меня. Я это чувствую так же ясно, как скопление газов в моей прямой кишке. Не забывай, он появился здесь не случайно. Разве ты не видишь, насколько он отличается от прочих свиней, которых вы режете и крошите? Так что смирись… пока.

— О каких «возможностях» вы говорили, Виктор Антонович? — спросила Елена, демонстративно сменив тему. — О какой-такой особой судьбе?

— Тебе уготована власть, которую ты себе даже представить не может. Мне тяжело это признавать, но меня, к примеру, ты превзойдешь по всем параметрам, явным и скрытым. А я, не хвастаясь, многое могу… Взросление начнется лет с восемнадцати-двадцати. Пока тебе придется побыть обычным человеком. Вернее, просто человеком… Ну что, едем завтра в больницу?

— У меня будет дочь. А вы — идите, пожалуйста, на фиг. Будьте так любезны.

Елена вновь села за стол, подвинула к себе блюдо с нарезанными помидорами и принялась их есть, макая ломтики в открытую солонку.

Неживой повернулся к Саврасову и произнес яростно:

— Торжествуешь?

Затем Елене:

— Посмотри, посмотри как он радуется! Отец с дочерью не могут договориться, а ему — в кайф!

Елена вскочила, опрокинув стул… Сильный был аргумент. Ее упрямство наконец-то дало трещину…

И тут в дом вернулся Балакирев.

* * *

…Вадим протопал в гостиную, в чем был, не раздеваясь и не снимая обуви. Жидкая грязь, стекавшая с его ботинок-«берцев», тянулась за ним цепочкой следов, — по паркету, по ковру. «Видно было, где он шел», рыцарь во гневе. Скотина невоспитанная…

Он и в разговор ворвался, как жлоб: ни тебе «доброго дня», ни «приятного аппетита».

— Короче! — объявил он. — Я все знаю!

Он обращался к Неживому. На Елену не смотрел.

— Кор-роче… — с наслаждением повторил Виктор Антонович. — Это здорово, когда человек хоть что-то знает.

— И про нее, и про тебя!

Виктор Антонович нахмурился.

— Я могу тебя заставить выйти на улицу и войти, как положено. Я могу заставить тебя вылизать это дерьмо языком. — Он показал на грязные разводы. — Но тебе сегодня повезло. Я об одном прошу : подумай как следует, прежде чем еще раз мне «тыкнуть».

— Что ты «знаешь», батхед? — вмешалась Елена.

— То!

— Что?

— Ни к какому репетитору вы вчера не ездили! Ребята проследили за тачкой! Сегодня я сходил на Маросейку, в это ваше гнездышко. Побазарил с горничной…

— А чего сразу-то ко мне не прибежал? — с оскорбительным спокойствием сказал Виктор Антонович. — Вчера ж следили, не сегодня. На двух машинах, сначала на потрепанном «Фольксвагене-джетте»… подожди, посмотрю номер… — он вытащил смартфон — У меня все записано… бэ — сто пятнадцать — эн-о, семьдесят седьмой рус… я и говорю, рухлядь. На Покровке «Фольксваген» отвалил, зато остался четырнадцатый «жигуль», номер «а — три-два-три — эм-ха», девяносто седьмой регион…

Балакирев растерялся на мгновение:

— Вы их засекли?

— А чего там засекать? Корявая и тупая работа. Я смеялся.

— Ты смеялся??? — громыхнул жених. — Будешь плакать!!!

В глазах у него больше не было разума. Неживой поиграл плечами.

— Усохни, малыш, не позорься.

— Что, на блядей у бобика больше не сто И т?! Малолеток бычкуем?!