Близнецы-соперники - Роберт Ладлэм

— Верни его. Ему нужно помочь. Мы обязаны помочь ему, чем только можно.

— Я постараюсь.

— Так легко оглянуться назад и сказать: «Да, вот теперь я все вижу. Теперь я все понимаю». Он всегда видел только плоды силы и власти. Но никогда не понимал, какая ответственность лежит на плечах сильного. Ему неведомо чувство сострадания.

— Давай не будем вдаваться в подробности, — напомнил ей сын.

— Да, не будем... Боже, я так боюсь!

— Не надо, мама! Джейн глубоко вздохнула.

— И еще кое-что. Здесь был Дакакос. Он говорил с отцом. С нами обоими. Ты должен ему верить. Такова была воля отца. Он в нем уверен. И я.

«Справьтесь у своего информатора».

— Он послал мне телеграмму. Он написал, что будет меня ждать.

— В Кампо-ди-Фьори, — закончила Джейн.

— Что он сказал об Эндрю?

— Что, по его мнению, твоего брата необходимо задержать. Он не стал уточнять, он говорил только о тебе. Он повторял твое имя.

— Ты действительно не хочешь, чтобы я вернулся домой?

— Нет. Здесь тебе нечего делать. Он бы этого не хотел. — Она помолчала. — Адриан, скажи брату, что отец ничего не знал. Он умер, думая, что его близнецы таковы, какими он хотел их видеть.

— Скажу. Я скоро еще позвоню.

Они простились.

Отец умер. «Информатора» больше нет, и утрата ужасна. Адриан сидел у телефонного аппарата, чувствуя, что лоб покрылся потом, хотя в комнате было прохладно. Он встал с кровати. Впереди много дел, надо торопиться, Дакакос уже на пути в Кампо-ди-Фьори. Но и убийца из «Корпуса наблюдения» тоже. А Дакакос этого не знает.

Он сел за стол и начал писать. Словно готовясь к завтрашнему перекрестному допросу в своем бостонском кабинете.

Но только сейчас речь шла не о завтрашнем дне. А о сегодняшнем вечере. И готовиться предстояло не долго.

Адриан остановил машину на развилке, развернул карту и положил ее на приборный щиток. Развилка была обозначена на карте. Больше никаких дорог нет до самого Лавено. Отец говорил, что слева должны быть большие каменные столбы ворот. Въезд в Кампо-ди-Фьори.

Он снова тронул машину, напряженно вглядываясь во тьму, ожидая, когда на фоне сплошной стены деревьев появятся два каменных столба. Мили через четыре он их увидел. Он притормозил у полуразрушенных колонн и осветил их фонариком. За воротами вилась дорога, как и рассказывал отец, которая, резко повернув, исчезала в лесу.

Он взял левее и въехал в ворота. Во рту вдруг пересохло, сердце забилось, каждый его удар отдавался в горле. Им овладел страх перед неведомым. Захотелось поскорее столкнуться с этим неведомым — пока страх не лишил сил. Он нажал на газ.

Нигде не было ни огонька.

Гигантский белый дом оцепенел: мертвое величие, окруженное мраком. Адриан припарковал машину на круглой площадке перед домом, напротив мраморных ступенек, потом заглушил двигатель и нехотя потушил фары. Он вышел из машины, вытащил из кармана дождевика фонарик и направился к ступенькам крыльца.

Тусклая луна на мгновение осветила мрачный пейзаж и скрылась за тучами. Небо хмурилось, но дождя не обещало: тучи быстро неслись за горизонт. Воздух был сух, все вокруг объято тишиной.

Адриан шагнул на ступеньку и осветил фонариком часы. Половина двенадцатого. Дакакос еще не приехал. Брат, видимо, тоже. Они бы услышали шум автомобиля. И не спали бы в такой час. Остается старик священник. А старый человек наверняка ложится спать рано.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул он. — Я Адриан Фонтин и хочу с вами поговорить.

Тишина.

Нет. Какое-то движение. Какой-то шорох, как будто кто-то царапается. Едва слышный скрип. Он направил на звук фонарик. Луч фонарика выхватил из тьмы крыс — три, четыре, пять, — они перелезали через подоконник раскрытого окна.

Адриан осветил окно. Стекло оказалось разбито, из рамы торчали осколки. Он медленно подошел к окну, чего-то вдруг испугавшись.

Под подошвой хрустнули осколки. Адриан остановился и посветил фонариком внутрь.

У него перехватило дыхание, когда в луче света сверкнули две пары звериных глаз. Крысы метнулись назад, испуганные, но свирепые, и до его слуха донесся леденящий душу глухой топот лапок: твари скрылись в темноте дома. Раздался грохот. Обезумевшее от страха животное сшибло в комнате какой-то предмет — то ли стеклянный, то ли фарфоровый.

Адриан вдохнул и содрогнулся. Его ноздри наполнились тонким, едким смрадом гниющего мяса, от которого глаза заслезились и к горлу подкатила тошнота. Он задержал дыхание и полез в окно. Левой рукой зажал нос и рот, спасаясь от отвратительной вони, и осветил фонариком огромный зал.

То, что он увидел, его потрясло. Два трупа: один, в изорванной сутане, сидел привязанный к креслу, другой, полуголый, лежал на полу. Одежду на нем изодрали маленькие острые зубки, те же зубки вырвали куски мяса с груди, боков и живота, спекшуюся кровь разжижали крысиная слюна и моча.

У Адриана закружилась голова, и его вырвало. Он шагнул влево. Свет фонарика выхватил из тьмы дверной проем, он бросился туда, спеша вдохнуть свежего воздуха.

Он оказался в кабинете Савароне Фонтини-Кристи, человека, которого никогда не видел, но которого ненавидел теперь со всей силой ненависти, на которую был способен. Дед, открывший счет убийствам и ненависти, которые, в свою очередь, привели к новым убийствам и новой ненависти.

Из-за чего? Зачем?

— Будь ты проклят! — закричал он, схватил стул с высокой спинки и разбил его об пол. И, вдруг замолчав и мгновенно осознав, что делать, Адриан направил луч фонарика на стену позади письменного стола. Он вспомнил: «...справа, под картиной, изображающей мадонну...»

Рама была на месте, а стекло выбито.

Картина исчезла.

Трепеща, он рухнул на колени. Слезы наполнили его глаза, и он безутешно зарыдал.

— О Боже! — прошептал он, испытывая невыносимую боль. — О, брат мой!