Электрические тела - Колин Харрисон

И так далее. Короче, я должен был кратко изложить всю работу, проделанную остальными, все важные цифры и стратегии, выдать определенные ключевые фразы и идеи, стоимость которых составляла многие миллионы долларов. По тем вашингтонским переговорам о спутниках он знал, что у меня очень хорошая память и что я быстро все схватываю. Членов комитета не интересовало, кто именно даст цифры, оценки и отчеты. Стоит мне их озвучить, и они навсегда станут их собственностью. Миссис Марш надела очки, готовясь все это застенографировать. Когда он закончил, я тихо откашлялся, мне предстояло говорить час, а возможно, и больше...

Бывают мгновенья, когда мы предаем других. Моррисон поставил меня в такое положение, что я был готов это сделать, изложив его взгляд на будущее Корпорации. Он намеренно вывел меня из числа переговорщиков – разве я был теперь связан какими-то обязательствами? Если я откажусь сотрудничать с Президентом, то заявлю о своей солидарности с Моррисоном и подчеркну его предательство по отношению к Президенту. Насколько я мог судить, что бы я ни сделал, Моррисон пролетает. Он сейчас не в состоянии меня защитить. И как только я все выложу Президенту, я стану не нужен и ему тоже. Мой единственный шанс – хорошо себя показать. Мне предстояло в одиночку выступить перед главными лицами.

Президент заботливо спросил:

– Мне кажется, вам надо рассказать нам очень многое, Джек. Возможно, вы хотели бы сесть?

Больше всего мне хотелось засунуть руку в плавки и высвободить свои яйца из холодной и мокрой ткани.

– Нет, – ответил я негромко, обращаясь к нему, а потом и к четырем мужчинам, сидящим передо мной, – я постою.

Все прошло лучше, чем я ожидал. Немного освоившись, я расхаживал по комнате, рассказывал, отвечал на вопросы и возражения каждого из слушателей. Несколько раз мы возвращались назад: они плохо знали некоторые последние цифры, характеризующие рынки. Президент стоял чуть позади и слушал. Он взял с журнального столика маленькую китайскую нефритовую лошадку и рассеянно ее рассматривал, время от времени кивая головой, услышав некоторые мои ответы. Я перестал нервно прислушиваться к своему голосу и просто говорил с присутствующими. Они были умными людьми и смогли понять, что мое выступление основано на анализе, а не просто на впечатляющих схемах и слайдах. И наконец, они задали последние вопросы.

Тени деревьев, словно гигантские пальцы, легли на бассейн. Мы закончили? Президент отрывисто кивнул мне и сказал:

– Спасибо, Джек, вы обрисовали нам положение дел, и это надо обдумать. Или, вернее, теперь нам надо обдумать важное дело.

Он быстро подмигнул мне – и заседание закончилось. Кто-то вложил мне в руку бокал, и каждый из членов комитета подошел и пожал мне руку. Это были вялые стариковские рукопожатия: человек подходит к вам и сует прохладную, чуть расслабленную ладонь, словно протягивая вам купюру. Теперь я принадлежал им, они меня купили.

Президент негромко сказал мне, что будет ждать меня завтра у себя в кабинете, это был ясный намек на то, что мне следует исчезнуть. Как по волшебству возник мистер Уоррен и провел меня по коридору к другой двери. Он снова стал приветливым. Я прошел мимо парадной столовой, где был накрыт великолепный стол на пять персон и на сервировочных тележках стояли подогретые серебряные тарелки. Мистер Уоррен привел меня в уютный кабинет, где Долорес и Мария, уже одетые, сидели на диване и смотрели телевизор. Я сразу увидел, что они хорошо провели день: о них заботились, их накормили и развлекли. После того, как я оделся, мистер Уоррен провел нас по лужайке к вертолету. Долорес поймала мою руку и сжала ее. Мы вошли в салон, где могли поместиться шесть человек.

– Спасибо, что приехали сегодня нас навестить, – сказал мистер Уоррен, а потом указал на шкаф у нас за спиной. – Там вас ждет неплохой теплый обед, у вас как раз будет достаточно времени, чтобы поесть.

Он закрыл дверь, и уже через минуту вертолет взлетел.

– Куда мы летим? – спросила Долорес, стараясь перекричать громкий шум вертолета.

– Наверное, на вертолетную площадку на Ист-Сайде, – ответил я ей. – Думаю, это займет минут сорок пять.

– Я боюсь! – сказала Мария.

– Не бойся, моя хорошая.

Она успокоилась и прижалась носом к окну, рассматривая простиравшийся внизу берег Лонг-Айленда. Мы летели в сторону Манхэттена, ловя последние лучи солнца. Я был полностью выжат. Тщательно разыгранная партия, где Джек Уитмен оказался беспомощной пешкой, меня испугала. Что произойдет завтра, когда я приду в офис? Чей я человек – Моррисона или Президента? В чем преимущество? Я закрыл глаза. А потом я ощутил прикосновение теплых губ к моему лбу и снова открыл их. Долорес сидела, устремив на меня свои темные глаза. Я понял, что сегодняшний день в корне изменил ее мнение обо мне: ее взгляд был пристальным, и в нем было желание.

Мы сели на аэродроме для вертолетов на огромный желтый косой крест. Нас ждала машина, и через час с четвертью после взлета мы уже были у моего дома.

– Ты устал, Джек? – спросила Долорес, как только мы вошли.

Я включил свет в прихожей.

– Я переволновался. Мне следовало захватить с собой лекарства от повышенной кислотности.

– Ты не знал, что им от тебя будет нужно?

– Мне следовало бы догадаться, Долорес. На самом деле следовало бы.

Она вынимала из сумки купальники и полотенца.

– Ну а я провела день очень и очень хорошо.

Я выдавил из себя улыбку:

– Вот и славно.

– Тебя все это время заставляли говорить?

– Да.

– Может, ты уложишь Марию спать? Тебя это должно успокоить.

Я послушался, изумившись мудрости Долорес. Держась за руки, мы с Марией пошли наверх, в ее новую комнату, в которую я поставил шкаф для игрушек, детскую кроватку и стол для раскрасок. Мария утомилась от поездки, и я помог ей надеть пижамку.

– Прочти мне «Кота в шляпе», – попросила она.

– Ты уже засыпаешь, моя хорошая.

– Почитай мне!

– Хорошо, садись ко мне на колени.

Я негромким голосом прочел ей первые несколько страниц о том, как маленькие мальчик и девочка сидят дома дождливым днем и скучают, и тут появляется Кот в шляпе. У Марии осоловели глаза, веки постепенно закрылись, и она обмякла у меня на руках, прижавшись головой к моему левому плечу, и от моего дыхания дрожали ее темные кудряшки. Ее рот приоткрылся, глазные яблоки начали двигаться под веками. Я мог бы вообще с ней не встретиться, да и теперь мы можем в любую секунду расстаться, или же она будет ухаживать за мной, когда я буду при смерти, но в эту минуту я ее любил. Я держал на руках идеальное творение природы, ребенка, которому было еще очень далеко до неврозов и страданий взрослой жизни, до тайной ненависти и страхов. Мария пошевелилась и тихо чмокнула губами. Ее рука захватила мою руку и прижала ее к себе. Подозревает ли Гектор, что другой мужчина держит на руках его ребенка, испытывая отцовские чувства?