Мико - Гейл Линдс

— Русские... — сдавленно прошептал он. Но сколько оттенков чувств было в этом шепоте. — Понятно... Русские хотят заполучить прототип микросхемы.

— К тому же... — Николас приблизил свое лицо к Сато. — Возможно, им нужно что-то еще.

Сато-сан пожал плечами.

— Что же?

Николас весь напрягся.

— Кусуноки был верноподданный. Я — тоже. Император поручил ему великое дело, и он выполнил его беспрекословно. — Николас открывал торг. Он не собирался выкладывать всю информацию, не получив нужных ему гарантий. — У-син — вопрос жизни и смерти. И, как вы сказали, Сато-сан, жизнь хороша. Я тоже не хочу, чтобы вы покинули ее преждевременно.

Он повернулся к деревянному футляру, который принес с собой. Отстегнув три застежки, он открыл его и достал дай-катана, свое величайшее сокровище, выкованное почти два века назад. Он был тридцати дюймов в длину.

Когда Сато увидел, что было внутри ящика, его глаза широко открылись, бесконтрольно перебегая с черного лака ножен на лицо Николаса. Некоторое время он молчал. Потом встал на колени перед Николасом и низко ему поклонился, коснувшись лбом земли.

Николас ответил подобающим случаю жестом.

— Мой отец назвал этот клинок “иссёгай” — “вся жизнь”. В нем, как вы знаете, душа самурая.

Николас бережно вынул клинок из ножен и положил его между собой и Сато.

— Мое “ками” находится здесь, Сато-сан. — Излишне было говорить этому человеку, зачем он привез дай-катана обратно в Японию. Конечно, не для того, чтобы показать его, а для того, чтобы пустить в ход. — И пока у-син остается вопросом жизни и смерти, объединение между нашими кобунами очень важно. Я прошу вас...

— Только и слышишь — объединение! Объединение! — взорвался Сато. — Я больше не хочу разговоров об этом объединении. Я дал вам слово, что, как только Нанги-сан вернется из Гонконга, объединение немедленно будет проведено, согласно ранее выработанному соглашению.

Николас на миг остолбенел, забыв, что надо сказать еще. Он приготовился к спорам, а не к капитуляции.

— Значит, это уже решено? — Во рту у Николаса вдруг пересохло. — Не только на словах, но и на деле?

Сато без колебаний протянул правую руку, Николас — левую, поскольку именно она оказалась свободной, и они скрепили этим рукопожатием договоренность. Потом положили свои сплетенные ладони на клинок, и Николас разъединил их.

Чуть помедлив, Сато спросил:

— Вы собирались сказать мне, что, кроме чипа, может интересовать агента КГБ. Или это только ничем не обоснованное предположение?

— Присутствие КГБ — абсолютная реальность, — ответил Николас. — У меня есть неоспоримая информация из первых рук.

— Чего же они хотят? — спросил Сато чуть сердито.

— “Тэндзи”.

В этот момент они оба услышали донесшиеся из дома шаги и, повернув головы, увидели Акико, которая уже включила свет в гостиной и направлялась к ним через сад.

* * *

Возвратившись из Ёсино после выполнения последнего обета, данного ею Масасиги Кусуноки, Акико была застигнута врасплох появлением в их доме Николаса. Она чувствовала, как в ней поднимается дрожь страха, будто ее бросили в ледяную воду.

Никто не предупредил ее о присутствии в доме гостя, и сейчас, легко скользя по серебрящейся в лунном свете дорожке, она проклинала Котэна за его нерадивость.

— Акико! — Сато подпрыгнул, как щенок, обрадовавшийся хозяину. — Я не ждал тебя раньше завтрашнего утра.

— Тетушке очень плохо, — автоматически сказала она. — Не было смысла оставаться дольше.

— Ты помнишь Линнера-сан? Я представлял его тебе на свадьбе.

Акико шла по гравию сада, опустив глаза. Ее темный силуэт четко выделялся на светлом фоне дорожки.

— Ну конечно, помню... Я очень сожалею о том, что Томкин-сан покинул нас, — соболезнующе произнесла она, обращаясь к гостю.

Акико пристально смотрела в его затененное лицо, почти не замечая пьяного возбуждения мужа. Она поняла, что пришла не вовремя, но ей очень хотелось знать, о чем говорили эти двое в момент ее появления.

К неудовольствию Сато, она уселась на каменную скамью, где только что сидел он. На ней было парчовое дорожное кимоно с летящими белыми цаплями на темно-голубом фоне. Японцы всегда надевают в дорогу лучшие одежды. Она держала в руке костяную ручку дзяномэгаса из рисовой бумаги.

Сато болтал без умолку, однако Николас и она были словно окружены некой аурой, превратившей их в единственных людей на земле. Внутри все перекрывшего поля их мощной гармонии что-то происходило, что-то такое, чего Акико никогда не ожидала.

Она чувствовала легкое головокружение. “Хара”, казалось, покинула ее, земля уходила у нее из-под ног, и, не имея точки опоры, она становилась совершенно беспомощной.

Внутри нее поднималась паника, ей хотелось что-то сделать немедленно, чтобы прекратить убывание Пустоты. Что с ней происходит?

Чем больше она смотрела в это лицо, которое знала достаточно хорошо, чтобы ненавидеть с нечеловеческой страстью, тем больше росло в ней чувство беспомощности. Она теряла контроль над собой. Почему? Что он с ней сделал?

Запрокинув голову, она выпила холодное сакэ, которое принес ей Сато, и услышала, будто со стороны, свой незнакомый высокий голос, попросивший еще. Этот сакэ она тоже выпила одним махом, почти задохнувшись.

Одновременно она продолжала наблюдать за ним, изучая контуры его головы и лица, будто дотрагивалась до него. Она ощущала себя в его объятиях, ее бедра дрожали, горло перехватил спазм. Ее прекрасные волосы шевелились, по шее пробегали мурашки, словно от ласк.

Опустив веки, она попыталась успокоиться, но не смогла: перед мысленным взором предстал он. Она открыла глаза: он все еще оставался здесь. Сато продолжал болтать — одному Богу известно о чем.

Словно уносимая ветром вуаль, вся жизнь Акико проплыла перед ее глазами. Годы усердных тренировок, мучительного самопожертвования. В сердце, полном некогда пламенной любви, тлела жажда мести, и раздуваемый ненавистью огонь вспыхнул с новой силой. “Я отомщу!” Как часто за невыносимые годы взросления эта фраза давала ей силы закрывать глаза и засыпать, чтобы утром снова пробудиться к жизни. Без этой фразы, которая согревала ее, как теплое одеяло в морозную ночь, она бы не дожила до этого дня.

И вот теперь, в самый решающий момент, ее сердце пронзила стрела. О Амида! — взывала она про себя, вся дрожа, все яснее понимая, что пробудил в ней Николас Линнер. Напрасно ее разум искал спасения: она знала, что нельзя избегнуть того, что было ужасной правдой.

“О Будда! — думала она. — Я хочу его. Я хочу его так сильно, что не могу передать”.