Черная линия - Жан-Кристоф Гранже

После первого звонка Марк открыл глаза: он лежал в собственной постели. Просто чудо! Он совершенно не представлял себе, как добрался домой. Он поднял руку и увидел, что она забинтована. Второе чудо! Ни малейших воспоминаний о том, что он ходил в клинику или встречался с каким-то врачом в эту кошмарную ночь.

Второй звонок.

Он попытался пошевелиться и понял, что с ним что-то случилось. Его череп — не только костная оболочка, но также и мембрана, и мозг — превратился в камень. Невыразимо тяжелая и твердая голова вжималась в подушку, раздавленная собственным весом. Его шее никогда не хватит сил, чтобы поднять такую тяжесть.

Третий звонок.

Совсем близкий, пронзительный, невыносимый. В его мозгу возник образ Хадиджи. Она танцевала на сцене, ее тело таинственно извивалось. В качестве комментария он услышал, как она говорит, склонившись над ним: «Ты и правда чего-то боишься!»

Четвертый звонок.

Теперь он смог моргнуть. Он возвращался к жизни. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы вспомнить, о какой катастрофе сообщила ему Хадиджа. «Элегию» будут рекламировать в Азии. Кошмар больше не кончится. Лицо Элизабет настигнет Жака Реверди в камере. Не может быть, чтобы это не случилось.

Он предчувствовал ярость Реверди. Он прямо-таки видел, как она просыпается, — так человек в пустыне предчувствует приближение песчаной бури. Темная, ядовитая полоса, медленно застилающая горизонт. Эта ярость скоро обрушится на него и раздавит, как насекомое.

Марку удалось немного подвинуться. Прошло еще какое-то время — бесконечное, — и он переместил центр тяжести вбок и согнулся, как солдат, раненный в живот. Достаточно было этого движения, и по его внутренностям словно растеклась лужа виски. Мало того, что голова как чугунная, так еще и печень взбунтовалась.

Звонки не прекращались.

Он приподнялся на локте, вытянул другую руку. Косые лучи солнца заливали комнату. Который час? Он схватил трубку.

— Алло?

— Вергенс.

Прежде чем дойти до его мозга, голосу пришлось пробиваться через толстый слой тумана. Он вспомнил, что видел Вергенса на приеме. Марк выдохнул:

— В чем дело?

— Надеюсь, я тебя не разбудил? — В голосе слышалась ирония. — Чудесный праздник. Но тебе надо встряхнуться. Для тебя есть работка.

Сознание Марка немного прояснилось. Он сказал без всякого выражения:

— Я больше не пищу для журнала.

— Знаю, приятель, ты теперь важная птица, но тут форс-мажорные обстоятельства. Некролог.

— Кто?

Вергенс вздохнул и замолчал на несколько секунд. Марк вспомнил, что он всегда так вел себя на редакционных летучках — вечно медлил, нагнетал напряжение, прежде чем сообщить информацию. Наконец он произнес:

— Вчера умер Реверди, В шестнадцать часов по малайскому времени. Сегодня ночью сообщили.

Марк соскользнул на пол, ощутил его жесткую поверхность. Реверди не могли казнить, его еще даже не судили.

— Как?

— Дорожное происшествие. Машина, в которой его везли на юг для следственного эксперимента, рухнула с моста. Пробила ограждение и упала в реку.

Марка словно обдало ледяным душем. Теперь он обрел полную ясность ума. Вода могла означать только одно: Жак Реверди жив. Ему удалось кое-как собрать мысли воедино и спросить:

— Тело нашли?

— Еще нет. Только тела охранников. Они обшаривают реку. Но там вроде бы очень сильное течение… Что такое? Ты в порядке?

Марк не сразу осознал, что смеется. Смеется все громче, все откровенней, просто захлебывается от хохота. Все это казалось ему таким комичным… Его история, его ложь, использование чужого имени — и теперь его успех, неизбежный, но уже обреченный стать жертвой его проклятия.

Потому что у него не оставалось ни малейших сомнений; Жаку Реверди удалось сбежать, взяв в сообщники реку.

И теперь он идет к нему.