Кошки говорят "мяу" - Феликс Сарнов

— Но, значит, и хищникам плохо придется? И вам тоже — несладко будет?

— Не особо, Рыжик. Перестраиваться всегда непросто, но… Не особо.

— Почему? — заинтересовалась я. — Ты же сам говоришь…

— Потому что мы — умеем охотиться. В отличие от партийной верхушки… У тех давно уже клыки до десен сточились — вот они и подохнут. А кто сам не сдохнет, того ведь подпихнуть можно и даже… несложно — так, с подоконника, легонько…

— Ты… — я запнулась, — так говоришь… Как будто для тебя жизнь это просто… Так жестоко, словно ты…

— Да-а? — насмешливо протянул он. — А кто меня час назад просил прижать своего бывшего, а? Целку-то из себя не строй — как будто ты не знаешь, как у нас прижимают.

— Я… Я просто устала!.. И мне…

— Да, ладно тебе. Хватит лирики, — он сменил тон, и голос его зазвучал как-то иначе. Не тверже, не жестче, но… иначе. — Я сказал тебе все, что хотел, и теперь решай. Верить мне или не верить — дело твое, никто тебя не принуждает. Но ты должна выбрать. Если ты со мной, ты делаешь то, что я говорю. Если нет, забыли и разбежались.

Он остановился. Его рука сдвинулась с моей талии вверх по спине, ладонь легла на шею сзади и пальцы стали сначала легонько, а потом чуть сильнее гладить мне загривок. Мои соски под блузкой затвердели и внизу живота возникло… Он знал, где меня нужно гладить.

Я инстинктивно прижалась к нему бедром и огляделась. Мы уже довольно далеко отошли от вольера с волками и теперь стояли перед высокой оградой с толстыми — намного толще, чем у canis lupus, — железными прутьями, за которой…

Огромная полосатая кошка уставила на меня желтоватые фонари своих глаз.

Боковым зрением я видела все ее громадное рыжеватое туловище, тяжелые передние лапы, вздувшиеся бугры мышц в предплечьях, налитые страшной, упругой силой, гибкую и легонько вздрагивающую змеюгу хвоста… Боковым — потому что желтые фонари ее глаз каким-то образом притянули и намертво привязали к себе мой взгляд, не давая ему свободно скользить по всему ее телу.

— Господи… Какая силища! — пробормотала я, ощутив странную слабость во всем теле. Странную и… приятную. Я словно вся отдалась во власть этой силы и скинула с себя необходимость выбора, необходимость что-то решать самой.

— Твоя рыжая сестричка, — услыхала я насмешливый голос рядом с собой и… Оторвала, наконец, взгляд от холодных и каких-то очень старых

(почему-то показалось именно так — старых, намного старше моих… Всех наших…)

глаз этой… Я скосила глаза на табличку — Panthera tigris…

— Нет, — пробормотала я, — она не может быть сестричкой, она слишком… Слишком стара…

— Стара? Ничуть, — он тоже глянул на табличку, — ей семь лет, и вы обе как раз в расцвете сил. С чего ты решила, что она старая, Рыжик?

— Не… — я трудом глотнула. — Не знаю. Может быть, не старая, а…

Я внимательно вгляделась в ее огромную морду, стараясь не зацепиться взглядом за глаза, чтобы вновь не оказаться притянутой и… привязанной к ним, и вдруг…

У меня перехватило дыхание — воздух застрял в легких, и я не могла вытолкнуть его наружу, потом что вдруг увидела, вдруг поняла…

Поняла, почему назвала ее старой — ухватилась за первое пришедшее в голову слово, хоть как-то передающее мое ощущение — верное, но… Конечно, не верное. А вот сейчас пришло верное — я увидела, какое древнее существо смотрит на меня. Увидела из какой глубины

(веков?.. Тысячелетий?…)

времен выплыла эта огромная кошачья морда, и… На какую-то долю секунды увидела, в какую глубину манили, затягивали меня тускло-желтые фонари ее глаз. Тускло-желтые… Нет!..

Я все-таки опять зацепилась за них, они опять притянули меня — сильнее, ближе, чем в первый раз, и мое зрение как-то раздвоилось. У меня словно возникло две пары глаз, и одной я по-прежнему видела солнечный денек, асфальтовую дорожку, толстые прутья решетки, за которыми лежала, легонько подрагивая тяжелым полосатым хвостом, огромная рыжая зверюга. А другой… Другими глазами я видела…

Темно-красный песок — везде, со всех сторон, на сколько хватает это второй пары глаз, и свинцово-серая пустота наверху — не небо, а просто серый цвет, в котором висит темно-красный

(диск?.. Тарелка?.. Обруч?..)

круг. Огромные странные валуны из того же песка и больше ничего, вообще ничего, да нет… Нет времени, или оно просто… Просто не движется, не течет, как мы обычно говорим, а как-то… Как-то застыло, словно еще не начало двигаться, течь, застыло в ожидании того толчка, который когда-нибудь сдвинет его с места и заставит катиться в одну сторону, отсчитывая века, тысячелетия, эры, а сейчас оно еще… Нет — не сейчас, а здесь… Все эти века и эры — наши века и эры — лишь крошечные песчинки, из которых слиплись эти огромные, темно-красные валуны, и больше ничего, ничего… Нет! Что — то здесь есть еще!.. Что-то огромное, что-то… Такое большое, что я для него — лишь одна маленькая песчинка среди всей этой бесконечной

(Пустыни?..)

пустоты, и оно пока не заметило меня, но оно может заметить, и тогда…

— Тогда ты узна-а-ешь, что-о тако-о-е настоя-а-щий стр-а-ах, — насмешливо растягивая слова, холодно шепчет у меня в мозгу какой-то странный, чужой голосок. Так мог бы шептать canis lupus, если бы умел… нет, если бы захотел — И увидишь, как легко он избавит тебя от всех н е настоящих, но… Не сейчас. Еще не время. Ты еще не пришла сюда. Трамвай, — голосок усмехнулся, — еще не подъехал…

Песчаная глыба — огромный валун вдалеке стал как-то расплываться, вытягиваться, бледнеть, становиться почти прозрачным, таять, и перед тем, как совсем раствориться, исчезнуть, вдруг на мгновение принял очертания и форму бледно-красного… Трамвая! А потом сразу исчез, и круглый диск наверху вспыхнул ярким огнем и раскололся на мелкие кусочки, ослепив меня, впившись в мозг сверкающими иголками, заставив зажмуриться и… Все вокруг, вся эта темно-красная пустота исчезла, заволоклась серой пустотой сверху, и вокруг не стало ничего, совсем ничего, и я чуть приоткрыла почти ослепшие от вспышки глаза, и…

… Уставилась на отвернувшуюся и лениво облизывающуюся за толстыми прутьями решетки огромную полосатую кошку.

— Что ты, Рыжик? — раздался голос где-то рядом, но… мне показалось, что он шел откуда-то издалека, хотя мой красавец по-прежнему обнимал меня за плечи.

— А что случилось? — спросила я, наконец, вытолкнув из легких застрявший там воздух.

— Ты как-то побледнела… Все в порядке?

— Все классно, просто… Просто жарко.