Жажда - Трейси Вульф

Я больше никуда не отпущу ее одну. Ни за что.

От моих слов толпа подается в стороны. Я вижу, как люди в самом деле отшатываются, оторопело раскрыв глаза, разинув рты. И я их не виню, ведь сейчас я веду себя совсем не так, как всегда. Всем хочется за мной понаблюдать, но никто не хочет вставать на моем пути.

Что весьма разумно. Потому что сейчас я в таком скверном настроении, что первый, кому придет в голову бросить мне вызов, вполне может умереть. Или по меньшей мере получить две отметины на шее от моих клыков.

Это чувство только усугубляется, когда Грейс говорит:

– Мне надо остаться с Флинтом. Чтобы удостовериться, что он действительно не…

– Я в порядке, Грейс, – скрипучим голосом сквозь зубы цедит Флинт. – Иди.

– Ты в этом уверен? – Она тянется к нему и пытается опять положить ладонь на это его мерзкое плечо. Но на сей раз между ними встаю я и не даю ей коснуться его. Затем иду вперед, неудержимо увлекая Грейс подальше от Флинта и в сторону школы.

Она не возражает, не противится, хотя, судя по выражению ее лица, ей сейчас хочется задать с десяток вопросов. А может, и больше.

– Пойдем, Мэйси, – говорит она, взяв свою кузину за руку.

Мэйси кивает, и мы идем к замку – Мэйси, Грейс и я. Я кивком показываю членам Ордена, чтобы они оставались на своих местах, пока толпа не начнет расходиться, и они так и делают.

Минуту или две мы с Грейс идем молча, затем она поворачивается ко мне и спрашивает:

– А что ты вообще тут делаешь? Я думала, ты не собираешься участвовать в игре в снежки.

У меня нет ответа, а посему я уклоняюсь от него и вместо этого говорю:

– Хорошо, что я оказался рядом, если учесть, что Флинт втянул тебя в такую переделку. – При этом я стараюсь не глядеть на нее, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость.

– Вообще-то это пустяки, – уверяет Грейс, но в ее тоне что-то не так, притом даже до того, как она говорит: – Флинт мне помог. Он…

– И вовсе он тебе не помог, – резко бросаю я, поскольку ее попытка защитить этого чертова дракона вызывает у меня такое раздражение, какого я не испытывал уже очень давно. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом, решив объяснить, что к чему: – Собственно говоря… – Я осекаюсь и щурюсь, видя, что на ее лице отражается боль. – Что с тобой?

– Я просто не могу понять, почему ты так взбесился, – замечает она, отмахнувшись от моей тревоги.

Но я все равно окидываю ее взглядом.

– Что у тебя болит?

– Со мной все в порядке, – упорствует она.

– Ты себе что-то повредила, Грейс? – впервые вмешивается в наш разговор Мэйси, и мне становится неловко оттого, что я почти забыл, что она здесь. Впрочем, рядом с Грейс бледнеют все и вся.

– Да так, ерунда, – отвечает Грейс, но это звучит не очень-то убедительно. Тем более что она морщится с каждым шагом.

Я стискиваю зубы и не поддаюсь желанию отпустить замечание по поводу ее невероятного упрямства. И вместо этого спрашиваю:

– Что у тебя болит? – и взглядом даю ей понять, что я не сдвинусь с места, пока она не даст мне откровенный ответ.

Она пристально смотрит на меня, платя мне моей же монетой, но в конце концов все же сдается, испустив досадливый вздох:

– Лодыжка. Видимо, падая, я подвернула ее.

Выяснив, что с ней, я тотчас опускаюсь на колени и с максимальной осторожностью ощупываю через сапог ее лодыжку и ступню. Она выдыхает воздух, и меня, словно мощное течение, пронизывает осознание того, что я, пусть и ненамеренно, причиняю ей боль.

– Я не могу снять его с тебя, потому что тогда ты отморозишь ногу. Но скажи, когда я так делаю, тебе больно?

Она резко выдыхает, и я отдергиваю руку, злясь на себя за то, что причинил ей боль. И еще больше за то, что я позволил другим сделать ей больно, нанести вред.

– Может, мне сбегать за снегоходом? – спрашивает Мэйси. – Я быстро.

– Я могу идти, честное слово. Я в порядке, – говорит Грейс, но в ее голосе звучит беззащитность, которая читается и на лице.

Я бросаю на нее неверящий взгляд и, поскольку она явно не может ходить, подхватываю ее на руки. И стараюсь не обращать внимания на тот факт, что, прижимая ее к себе, я чувствую себя лучше, чем когда-либо прежде за всю мою столетнюю жизнь.