Благословенная тьма - Дмитрий Черкасов

Последний напрягся что было сил. И вот круг начал меняться. Из него внезапно вырвались протуберанцы наподобие солнечных. Круг неподвижно застыл.

У волка почти не осталось зубов: большая часть их была сточена и обратилась в мучную пыль. Почуяв скорую победу, волк возложил на круг передние лапы, вцепившись в него когтями. Круг не двигался, но минутой позже волчьи когти посыпались песком. Да, у Ляпы на глазах развернулась поистине непостижимая схватка; но он всем нутром чувствовал, что, кто бы ни вышел из нее победителем, ему самому это не принесет ничего хорошего. Ляпа плюхнулся на землю и задом пополз назад, откуда пришел. Вторично поднырнул под круг, испытав очередной прилив страха, – кто его знает, на что способна эта дрянь в застывшем состоянии, под волчьими клыками. Ляпа надеялся, что волк уже не в силах оторваться от круга и вряд ли пустится за ним в погоню: может, круг стал для волка важнее человека?

Он рассчитал правильно: волк только скосил на миг глаза, приметив ляпин маневр, и даже не двинулся с места.

Снова глубокий вдох – и вот Ляпа уже вне круга! Никаких последствий, лишь слабый ветерок коснулся его жалкой шевелюры. Та словно этого и ждала, и встала дыбом! Все так же ползком, задом, Ляпа вполз в чащобу, где поднялся на ноги и бросился наутек, не разбирая дороги.

Напоследок он все-таки не удержался и разок оглянулся, невольно замедлив бег.

Круг дробился и превращался… в волков!

Самый же первый волк, разжав сточенные зубы, отступил с измученным видом. Было очевидно, что он не в силах преследовать Ляпу. Но он победил: теперь хоровод несся, как заведенный, и был образован ему подобными.

Народившиеся звери отличались от родоначальника лишь степенью материальности. Они выглядели не то чтобы волками, но тенями, призраками волков; в остальном же были точно такими же. Они шли на задних лапах, запрокинув головы и приоткрыв человеческие рты-пасти; они держали друг друга передними лапами, как совсем недавно держались за руки девушки. Все это совершалось в абсолютной тишине.

Ляпа не стал дожидаться, когда тени сгустятся и обретут способность к погоне. В том, что за этим дело не станет, он не сомневался. Он припустил еще быстрее, да не тут-то было: лес не хотел его выпускать. В скором времени вместо березняка Ляпа ворвался в топи, куда не совался никогда. Местами болото было освещено тем же светом, что и поляна; источника света снова не наблюдалось, но Ляпу уже это не интересовало. Его занимала лишь кратчайшая дорога домой.

Однако его вынесло не к дому, а к ярко освещенному пруду. На берегу он на мгновение задержался, поймав в воде собственное отражение. Надо ли говорить, что он стал седым, как лунь? Мало того – Ляпа еще и постарел лет на десять-пятнадцать, лицо его было изрезано глубокими морщинами. Он только сейчас обнаружил, что оставил на поляне и ружье, и сидор; он беззащитен и беспомощен.

– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного, – слова прилетели в ляпину голову как бы со стороны, и язык его ворочался сам по себе. – Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный…

Крест! Нательный крестик – где он? Ляпа сунул руку за пазуху – ничего. Крест исчез!

Возможно ли креститься, не имея креста?

Он не знал…

Позади него неожиданно затрещали сучья. Ляпа не стал дожидаться и выяснять, кто там возится. Постарел, не постарел, с крестом или без, но прыти у него не поубавилось. Он ринулся во тьму, стремясь лишь уцелеть и напрочь расставшись с надеждами вернуться домой до рассвета.

Леший кружил его, уводя все глубже и глубже в лесную глушь.

Свечение прекратилось, и Ляпа погружался в кромешную тьму. Задыхаясь, не в силах больше бежать, он остановился передохнуть.

Никто его не преследовал.

Поскрипывали древесные стволы, ухали невидимые птицы – может быть, совы, а может, и какие иные. До ушей Ляпы донесся далекий пронзительный вой. Слишком далекий, чтобы представлять непосредственную угрозу, но Ляпу будто ожгли кнутом! Не успев отдышаться, он вновь перешел на бег.