Лисьи броды - Анна Старобинец

Ояма сунул клинок в костер, в самую его синюю сердцевину, чтобы огонь очистил от чужой крови и чужой грязи фамильный меч, доставшийся ему от отца, отцу от деда, деду от прадеда. Огонь, забравший его отца, был куда сильнее, чем этот, он был ярче тысячи солнц и жарче погребального костра на кладбище Окуно-Ин, и в том огне сгорело все, что могло гореть, во всем Нагасаки не осталось целых домов, так писала мать. Она писала: настанет день, и Ояма отомстит за отца и всех, кто сгорел в огне, – создаст солдат, несущих смерть и неуязвимых для смерти. Она писала, что не сомневается в нем: ведь он не только ученый, но еще и воин, он справится.

Но он не справился, не создал, не отомстил. Он лишь служил безумцам и истязал невинных, воевал на чужой войне. Теперь настало время уйти с войны, забрав с собой женщину-кицунэ, которая была его пленницей, а стала его госпожой.

Он посмотрел на Аньли. Она грела над костром свои вечно холодные пальцы, и то же делала ее дочь, и их тонкие бледные руки походили на покрытые инеем ветки, смотрелись частью этого стылого маньчжурского леса, который их породил.

Они казались ровесницами, обе выглядели на двадцать, его кицунэ и ее тридцатилетняя дочь. Ояма так и не позволил Аньли признаться, сколько лет ей на самом деле, сколько столетий. Он не хотел это знать. Ему достаточно было знать, что она не будет стареть, и что она никогда не поборет свою природу, что, не желая того, она высосет всю его силу – и что он будет с ней, пока не умрет, и только смертью искупит свою вину перед нею.

Ояма вынул клинок из огня, и его женщина, его кицунэ, провела по раскаленному металлу рукой, неотрывно глядя ему в глаза. От этого жеста и от этого взгляда ему сделалось горячо в животе.

– Ты обожжешься.

– Нет, – Аньли показала ему гладкую, розовую ладонь. – Я просто согрею руки.

Ее дочь тоже вдруг взялась за раскаленный клинок рукой – и тут же, сдавленно вскрикнув, ее отдернула. Запахло паленой кожей. На покрасневшей ее ладони набухали золотистыми гроздьями волдыри.

Она посмотрела на мужчину, который упорно на нее не смотрел, и сказала:

– Я обожглась.

Сказала не жалобно, а как будто даже довольно. Как будто хотела показать этому холодному мужчине, который на нее не смотрел, что в ней больше человеческого, чем в матери.

Он так и не взглянул на нее. Он смотрел в огонь. Ояма подумал вдруг, что в фамилии этого человека – лишняя буква. Не Кронин должны его звать, а Ронин. Самурай, лишившийся господина. А заодно и души.

– Вы благородный человек, Кронин-сан, – сказал Ояма с глубоким кивком. – Вы спасли нас. Вернули мне меч. Я ваш должник.

Кронин молча, без выражения развернул и протянул Ояме армейскую карту.

– Это мне… зачем?

– Это чтобы вернуть мне долг. – Кронин выудил из-за пазухи карандаш. – Начертите маршрут к «Отряду-512».

– Для чего?

– Я рассчитываю найти там женщину. Белокурая, голубоглазая, родинка над губой… – Его голос вдруг сорвался, и Ояма с изумлением понял, что Кронин не равнодушен, а из последних сил держит лицо, как будто он и впрямь самурай. – …Ее зовут Елена. Она моя жена. Она там?

Ояма взял у Кронина карту и карандаш:

– Она вам очень нужна? Елена?

Тот впервые с тех пор, как они покинули грот, посмотрел на Лизу – долгим, тоскливым взглядом – и произнес:

– Да. Очень.

Лиза откинула назад голову и заливисто рассмеялась. Как и мать, она смеялась, когда ей причиняли боль.

Ояма прочертил на карте извилистую тонкую линию, поставил крестик и только тогда сказал:

– Она там.

Кронин прикурил от горящей ветки, глубоко затянулся.

– Она жива? – голос Кронина звучал твердо, но рука с сигаретой дрожала. – Что с ней сделали? Скажи, чего мне там ждать.

Ояма покачал головой:

– Я указал тебе дорогу. Но там… ты сам должен встретить свою судьбу.

Кронин открыл было рот, чтобы возразить, – но не стал. Долго, внимательно смотрел Ояме в лицо, будто силясь через кожу и череп прочесть ответы, скрытые в голове. Потом поднялся. Сверился с картой. Швырнул окурок в огонь.