Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Как бы там ни было, девушка решила прервать беременность, и этот выбор был вроде как ее собственным – несмотря на слухи о том, что на это ее подбил тот самый безупречный парень-баскетболист. Через несколько недель после аборта она наполнила до краев ванну, улеглась в нее, врубила на полную громкость Only Time – и под чарующий голос Энии перерезала себе вены. Ее нашли родители. А я нашел, что немного смущен тревожащим отсутствием чувства вины за душой.

Я не пошел на похороны, но вломился в похоронное бюро, чтобы еще раз напасть на нее. Во второй раз ей было бесконечно лучше.

Потому что у нее не было ни малейшего шанса проснуться.

Потому что она была мертва.

Я нашел свое истинное призвание.

Замечу, что секс в гробу – занятие возвышенное, чувственное; за такое и помереть не жаль. (Да, это преднамеренный каламбур, и да, я взаправду нахожу себя забавным. Что смешного? Ах, вы не поймете.)

Так началась четырехлетняя практика: пробираться в похоронные бюро и поступать по-своему с недавно умершими, которая продолжалась до тех пор, пока я не получил работу здесь, в больнице; намного проще – и безопаснее – устраивать личную жизнь, когда трупы находятся всего в нескольких шагах от меня.

– Мы никому не причиняем вреда, – говорю я, делая усилие, чтобы переключить внимание на Хелен. Я закуриваю еще одну сигарету. – Мои бабы, твои младенцы… они уже мертвы. Как ты там сказала? Биоматериал.

Она убирает прядь волос с лица и смотрит на парковку. Я протягиваю ей сигарету, и она берет ее.

– Да, врачей действительно этому учат, – говорит она. – Мертвый человек – уже не человек вовсе, он не представляет врачебного интереса. Не за что бороться. Но это не умаляет моего осознания собственной неправильности. Я больна, и больна тяжело. Ты не представляешь, как ужасно я хотела бы быть похожей на других людей. В то время как все остальные сюсюкают с новорожденным, я только и могу, что думать о том, какой он на вкус. У других людей есть любимые блюда, такие как пицца, яблочный пирог или что-то в этом роде, а у меня любимое блюдо – абортированные плоды, ради всего святого.

Я пожимаю плечами.

– Другие люди смотрят порно, но я гоняю шкурку на «Ночь живых мертвецов».

Несколько секунд она непонимающе таращится на меня, моргая большими мертвыми глазами, а затем разражается смехом.

– Спасибо, – говорит она в перерывах между хихиканьем. – Мне это было нужно.

Я и не пытался острить, но раз уж ей зашло – так тому и быть.

– Нет, серьезно, – продолжает она, как только берет себя в руки. – Я бы что угодно отдала, лишь бы стать нормальной. Иметь возможность жить как обычный человек, вместо того чтобы страдать от этого постоянного, изнуряющего голода по мертвой плоти.

Я вдруг рассердился.

– Нормальной? – спрашиваю я громче, чем нужно, удивляясь нетипичной оживленности в собственном голосе. – Это какой же? Что вообще значат эти слова – «нормальный человек», «обычный человек»? Долги по кредитам, ипотека, ворчливый муж, непослушные дети, личная машина и домашний питомец – это, типа, нормально? Работа с девяти до пяти, которую ты ненавидишь и которая убьет тебя прежде, чем ты увидишь свой легендарный 401k[2], – норма? А коктейльные вечеринки, родительские собрания, поездки за город? Моногамный секс, кризис среднего возраста? Полигамный секс, эмоциональное выгорание? Рождественские открытки? Почтовый ящик с твоим именем, написанным по трафарету помпезными буквами? Дерьмовые подгузники, няни-иностранки и вечерние ток-шоу под луной? Чипсы, которые ты поглощаешь в неуместных количествах, пока смотришь эти ток-шоу, – норма ли?.. Антидепрессанты и строгие диеты, дамские сумочки и итальянские солнцезащитные очки? Вино в коробках, пиво и сигареты с ментолом? Визиты к педиатру, счета за стоматологию и средства на учебу детей в колледже? Книжные клубы, профсоюзы, группы по интересам, занятия йогой, гребаный соседский дозор? Сплетни за обеденным столом и теории заговора? Как насчет старости, менопаузы, отвисших сисек и кресел-качалок на веранде? Или, что лучше, лейкемия, слабоумие, эмфизема, зависимость от взрослых, трубки для кормления, кислородные баллоны, вставные зубы, цирроз, почечная недостаточность, болезни сердца, остеопороз и предсмертные дни, проведенные за подтиранием задницы в душном доме престарелых, пропахшем смертью и дезинфицирующими средствами? Это и есть та самая нормальность, к которой ты так сильно стремишься? Все это – стоит ли это звания обычного человека? Скажи мне, Хелен. Стоит?

Я запыхался, грудь вздымается, челюсть ноет от напряженных физических упражнений, к которым совершенно непривычна. Я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони, тянусь за очередной сигаретой – та, что была в руке у Хелен, успела погаснуть.

Ее блестящие глаза широко раскрыты, челюсть слегка отвисла. Мои руки ужасно дрожат. Я роняю сигарету, смотрю на нее несколько минут. Чертыхаюсь, поднимаю и пихаю в рот, хоть и понимаю, что прошло больше пяти секунд.

Хоть и понимаю, что «правило пяти секунд» – это просто гребаная шутка.

– Бог. Ты. Мой, – чеканит пословно Хелен. Ее глаза – все еще изумленные и похожие на блюдца, еще больше увеличенные толстыми линзами очков. – Знаешь, с тех пор как я тебя встретила, ты не произносил больше нескольких коротких фраз за раз. Это было необычайно… красноречиво. А голос у тебя, боже! Все время такой мягкий и монотонный. Ты, сдается мне, никогда не грубишь – только мурлычешь.

Пожимая плечами, я говорю:

– Все мои чувства знакомы только мертвым. Когда я говорю с мертвыми, я – другой. Но ты, наверное, задела во мне чувствительную струнку. Я ненавижу нормальность. Мои родители были нормальными. Так вот, я их ненавидел.

– Где же они сейчас?

– Умерли. Мой отец погиб в автомобильной катастрофе, когда мне было восемь, а у матери случился сердечный приступ на бизнес-конференции в Токио незадолго до того, как я дотянул до восемнадцати.

– Это ужасно!

– Ни капельки. Я в них видел ту еще обузу. После них осталось много денег – и то хорошо. – Я домучиваю сигарету и протираю стекла очков рукавом.

– Я завидую той легкости, с которой ты можешь отмахиваться от всего.

– Зависть расточительна и бесцельна.

Она улыбается, и это – холодная улыбка, которая становится еще холоднее из-за ледяной, бледно-голубой безжизненности в ее затуманенных глазах.

– Можно ли сказать то же самое о чем угодно, как думаешь?

Она заставляет меня ненадолго задуматься, и я впечатлен проницательностью ее ответа. Это напоминает мне о том, почему я могу терпеть ее, почему она, может, мне даже, осмелюсь сказать, нравится.

– Да, – говорю я, – наверное,